Тайна взорванного монастыря

— Ух ты! — заорал вдруг Ванька, подскочив на кровати чуть не до потолка. — Вот это да! Как же я раньше этого не замечал?

Наверно, надо сразу пояснить для тех, кто не читал о наших предыдущих приключениях, что Ванька — это мой младший братец, а меня зовут Борис Болдин, и вся наша семья — я, Ванька, папа, мама, кавказский овчар Топа (полностью — Генерал Топтыгин) и сорока Брюс Уиллис (которого членом нашей семьи можно считать только условно, потому что он вечно пропадает невесть где) живёт на северо-западе России, в краю озёр, через который проходит система Волго-Балта, к Санкт-Петербургу на север и к Рыбинскому морю на юг, и дом наш (огромный и красивый старинный дом, весь покрытый прихотливой деревянной резьбой) стоит на острове Солёный Скит, в одном из этих озёр. С одной стороны остров глядит на Город, а с другой — на заповедник, которым заведует отец, один из крупнейших заповедников в европейской части России. То есть, отец получается полным хозяином огромной местности, и к нему относятся с уважением и почтением даже всякие министры и банкиры из Москвы, приезжающие отдохнуть в гостевых комплексах заповедника, а уж о том, каким авторитетом он пользуется у всех местных жителей, на пятьдесят километров вокруг, и говорить не приходится. Даже Степанов, крупнейший местный мафиози и владелец чуть ли не половины города — старинных торговых рядов, переоборудованных им в комфортабельный рынок, гостиницы «Княжеская» (бывшей «Интурист»), одной из местных газет, завода ртутных ламп, электроинструментального завода и… Впрочем, ладно, Степанов — это совсем другая история, и я расскажу о нём при более удобном случае.

А пока продолжу. Дело было на выходной, в самом начале зимы, которая наступила на удивление быстро. Практически сразу же после нашего последнего приключения, о котором я рассказывал и которое назвал «Тайна острова Буяна». Кто помнит, во время этого приключения мы угодили в снежный буран, сменившийся грозой, а потом опять снежным бураном — редчайшее явление, подобное которому произошло лишь в тысяча шестьсот каком-то году, и мы, конечно, были в полном восторге, что нам довелось увидеть такое чудо. А после снежного бурана тепло так и не вернулось, и лёд установился очень быстро, и мы теперь не ездили в нашу школу в Городе на пароходике, типа паромчика («трамвайчике», как его называют местные жители), а бегали в неё пешком через лёд.

Так вот, был выходной, ещё утро, и ближе к обеду мы собирались прошвырнуться на другой конец острова, навестить смотрителя маяка, который с концом навигации совсем заскучал, а заодно и Топу выгулять, но сейчас, после позднего завтрака, мы сидели дома. Так приятно было ничего не делать после целой недели беготни. Ванька валялся на кровати и в очередной раз перечитывал «Хоббита», а я (тут дело не обошлось без язвительных комментариев Ваньки) устроился перечитать первую из моих вышедших книжек, «Тайну неудачного выстрела». Очень приятно, знаете, перечитывать самого себя, особенно когда перечитываешь себя в виде красивой книги, изданной крупным московским издательством. Ну, Ванька, естественно не упустил случая подразниться. А потом взял своего любимого «Хоббита» и устроился перечитывать — и читал, пока (с чего я и начал рассказ) не подскочил с диким воплем, совершенно меня ошеломив.

— Ты что? — спросил я. — Спятил?

— Да ты только погляди! — Ванька был вне себя от возбуждения. — Как фамилия хоббита?

— По-разному в разных книжках, — ответил я. — Или Торбинс, или Бэггинс.

Тут надо пояснить. У нас было два издания «Хоббита» — два разных перевода — и в одном из них фамилия главного героя была Торбинс, а в другом Бэггинс. Вообще, то издание, в котором хоббита звали Торбинс, нравилось нам больше — возможно, просто потому, что оно появилось первым и мы первым его прочли. Но мы приобрели «Хоббита» и в другом переводе — нам так нравилась эта книжка, что хотелось иметь её в разном виде. Нас, конечно, заинтересовала эта путаница с фамилиями, и мы спросили у отца, который отлично знает английский язык, откуда она взялась. Отец рассмеялся:

— Понимаете, по-английски «бэг» — это «мешок», «котомка», «торба». И один переводчик решил оставить фамилию как она есть, то бишь, Бэггинс, а другой переводчик решил перевести её на русский, чтобы русским читателям был понятен её смысл. Видимо, ему показалось, что смысл этой фамилии очень важен для понимания книги в целом. Вот он и сделал из Бэггинса Торбинса, потому что и «Мешочкинс» и «Котомкинс» звучат, согласитесь, намного хуже.

— То есть, у Толкиена, в настоящем тексте, Бэггинс, а Торбинс — это неправильно? — уточнил я.