Тайна печали

От света висячей лампы зелень казалась темной и печальной. На большом обеденном столе ее высилась целая груда. Здесь же лежали цветы, еще совсем свежие, только что срезанные в оранжерее, но и они были тусклы и бесцветны.

— Я думаю, — сказала Евгения по-французски, — что лучше всего сделать много, много маленьких веночков и один большой.

— О, да! — охотно согласилась француженка, mademoiselle Julie, — я убеждена, что это будет очень красиво.

— Большой венок мы повесим на крест, а маленькими покроем всю могилу.

— Это будет восхитительно!

Обе женщины стояли по сторонам стола и глядели на растения, обдумывая, как и с чего начать.

— Voyons, — сказала француженка, — разберем сперва, что у нас есть.

Она стала выбирать из общей кучи темно-зеленые ветки мирты и откладывать их в сторону. Евгения задумчиво следила за ее рукой с короткими, словно обрубленными пальцами; потом она подняла глаза и увидала себя в зеркале. В черном траурном платье ее высокая, тоненькая фигура казалась еще выше и тоньше. Мелкие пряди светлых волос вились кругом лба и окружали ее лицо блестящим ореолом. Еще ни разу не случалось ей встречать цвета лица, подобного своему, и она любила его и гордилась им.

Евгения с трудом оторвалась от своего образа в зеркале и протянула руку к корзине с цветами. Цветов было множество, несмотря на позднее осеннее время, но ни один из них не знал, что значит бороться с холодом длинных, темных ночей и переносить на себе удары тяжелых капель неприветливого осеннего дождя. Они распустились и благоухали под крышей оранжереи, жили и умирали, повинуясь воле человека, без борьбы и, казалось, без сожаления.

Евгения придвинула к себе корзину и, любуясь цветами, но оберегая от уколов свои тонкие, белые пальчики, принялась за дело.

— Tata! — весело позвала француженка, — разве вы не хотите нам помочь?

— Но ее здесь нет! — заметила Евгения.

— Нет, она здесь. Вот она! — сказала mademoiselle Julie и указала в темный угол, где стояло большое старое кресло.

— Что ты там делаешь? — удивленно спросила Евгения, оборачиваясь к сестре и стараясь разглядеть в темноте ее маленькую фигурку. — Иди к нам.

Девочка сидела, прижавшись к мягкой спинке кресла, и глядела в потолок.

— Разве вы не хотите нам помочь? — повторила француженка. — Однако вам не мешало бы сплести маленький душистый веночек на могилу вашей бедной мамы.

Девочка промолчала и только еще теснее прижалась в уголок, так что большое широкое кресло могло казаться совсем пустым.

— Вспомните, какие прелестные пестрые веночки вы плели себе на лугу, — продолжала убеждать ее mademoiselle Julie. — Не поленитесь же вы теперь для вашей нежно любимой мамы?

— Оставьте меня! — нетерпеливо отозвалась девочка. — Оставьте, пожалуйста.

— О! вы опять капризничаете, Tata. Это нехорошо. Завтра ровно шесть недель, как умерла ваша мама. В память этой дорогой, бедной мамы вы бы должны были переломить свой дурной характер и сделаться кроткой, послушной девочкой. Как она прежде любила вас! Un bon mouvement, Tata! Прогоните ваш каприз и присоединитесь к нам.

— Да оставьте же меня! — вскрикнула девочка и в голосе ее послышались слезы.

— Ну, и не будем разговаривать с ней! — сказала Евгения и пожала плечами.

— Но что с ней? — тихо спросила француженка. — Вы слышали, что я не сказала ей ничего резкого? Ваш отец опять будет недоволен, если узнает, что она плакала.

— Отец сам виноват. Он слишком балует ее, — сухо ответила Евгения. — Если это будет так продолжаться, я не знаю, что из нее выйдет.

Вошел немец-садовник с новым запасом цветов и зелени.

— Как идут дела? — добродушно и весело спросил он, приближаясь к столу. — Я пришел помогать.

— О, это совсем лишнее! — быстро сказала француженка и насмешливо усмехнулась, — я и mademoiselle EugИnie справимся вдвоем.

— А такой букет, какой я сделаю, вы сделаете? — с явным вызовом в тоне спросил немец и подмигнул.

— У вас невоспитанная манера подмигивать! — вдруг рассердилась Julie. — Зачем вы всегда мне подмигиваете?

— Как это я подмигиваю? — спросил садовник и вдруг расхохотался. — Разве так плетут? — спросил он и протянул руку, чтобы взять начатый венок из рук гувернантки.

— Monsieur Renn! — воскликнула рассерженная француженка и оттолкнула его руку. — Я знаю, что я делаю, и так, как я делаю, будет хорошо. Если это вам не нравится, тем хуже для вас! У всякого свой вкус.

Немец опять засмеялся и отошел к другому концу стола.

— Сердитая какая! О-о! — заметил он, снова подмигивая в сторону mademoiselle, и его немолодое, широкое, добродушное лицо сложилось в лукавую усмешку.

— Как сохранить цветы, чтобы они не завяли до утра? — спокойно спросила Евгения.

— А поручите это мне и тогда будьте спокойны, — сказал Ренн. — Я сохраню. Я знаю, как обращаться с живыми цветами. Смотрите, как свежи мои цветы. Они, правда, живые… Живые, как птички, которые поют песни.

— Но они очень глупо срезаны, — заметила Julie, обращаясь к Евгении. — У одних очень длинные стебли, у других — почти ничего. Трудно сделать что-нибудь из таких странно срезанных цветов.

Немец громко захохотал.