Таежный гнус

По мнению начальства сыщик Добято выработал ресурс, положенный сотрудникам уголовного розыска. Пора отправлять на заслуженный отдых — выращивать цветы на садовом участке. В свободное от дачных хлопот время русть передает накопленный опыт молодым сыщикам.

Прямо, конечно, не говорили — прозрачными намеками и не менее прозрачными примерами. Вот, дескать, Васька Сидоров как поступил: почувствовал слабинку — рапорт на стол: отправляйте на пенсию. А Колька Николаев? А Степан Харитонов? Сытые, здоровые, загоревшие — позавидуешь мужикам. А почему? Во время слиняли со слишком уж «горячей» своей службы.

Тарас Викторович по привычке потирал раскрытой ладонью лысую, будто биллиардный шар, лысину, взбадривал густые усы, внимательно слушал, даже поддакивал. Про себя матерно крыл жалельщиков и советчиков, отправлял их во все известные адреса. В основном — к такой-то матери, с пересадкой на невероятных сравнениях и определаниях. Выращивать цветы или там — картоху не собирался, пусть этим занимаются инвалиды либо слабаки.

Начальство, естественно, злилось и, как это ни странно, радовалось. Ибо не было в уголовке более знающего и удачливого сыскаря, чем Добято. И вряд ли в обозримом будущем появится. Мужик, конечно, не без из»янцев, но где найдешь крисстально чистого, стерильного? Один из недостатков — редкая молчаливость, «разговаривает» немолодой сыщик обычно одиночными словами, будто выстрелами, красноречивыми жестами и смущенными улыбками…

Но сейчас, на кладбище — ни жестов, ни улыбок, тем более, слов. Угрюмая сосредоточенность, горестно опущенная лысая голова. Ибо хоронят не просто человека, которого он хорошо знает — друга юности. И его жену, которая вполне могла стать женой молодого Тараса — вместе росли, вместе бегали по деревенской улочке, купались в неширокой, говорливой речушке. Однажды Галька даже поцеловала Тарасика, креппо прижалась к нему молодым горячим телом… А замуж вышла за Кольку — парнишку из соседней деревни…

Какие уж тут слова или жестикулирование?

А уж на маленькие гробики николаевых и галькиных мальчишек Добято вообще не мог смотреть без содрогания. Еще больше бычился, прикрывал глаза.

На отпевании отсутствовал — боялся сорваться. Слезы просто висели на ресницах, в горле застрял колючий комок. Во время прощания стоял в задних рядах, от выступления категорически отказался.

— Тарасик, ребята поминки сообразили. По русскому обычаю. Пойдем, не вздумай отказываться — вся «контора» обидится.

Начальник отдела — сухой, обоженный горячим ветром Средней Азии, откуда его перевели в Московский угрозыск, по дружески взял под руку подчиненного. Грач — такую кликуху приклеили своему начальнику сыщики — едва заметно нажимая то вправо, то влево, «доставил» Тарасика к милицейскому «газону». Постоял рядом, выжидая, когда Добято устроится на заднем сидении, бодро вскочил в машину рядом с водителем, повелительно крикнул: «Гони!».

Боится, как бы я не сбежал, равнодушно подумал сыщик. Разве сам от себя убежишь? Ведь в этом отделе угро Добято проработал — именно, проработал, а не прослужил! — фактически почти всю свою жизнь. Исключая школьные и институтские годы. После лечении в госпитале по поводу очередного ранения торопился в кабинет, знакомый до мельчайших деталей, до малейшей трещинки на потолке. Спокойствие приходило только тогда, когда садился за старый письменный стол и придвигал к себе папку с очередным уголовным делом.

Подполковник всю дорогу, не переставая, говорил. В основном, о потрясшем сотрудников уголовки зверском убийстве прокурора и его семьи.

— Сейчас вздрогнем по маленькой, примем в память о Николае. Знаешь, Тарасик, ребята так обозлены на Убийцу — аж страшно. Притронешься — шипят. Боюсь, когда достанут маньяка, плюнут на законы и инструкции — изрешетят, на куски порежут!

Добято скривил тонкие, нервные губы в горестной полуулыбке. Рано утром войдя в залитую кровью квартиру Храмцовых, он испытывал такое же чувство беспощадной жестокости, холодную ненависть к Убийце.

Хорошо подполковнику и другим сотрудникам уголовки, мало знакомы с прокурором, редко встречались. Могут улыбаться, даже шутить. А каково другу юности убитых?

Поминальный стол накрыт в отмытой квартире прокурора. Разносолов и деликатесов нет, не то время — кризис. В основном — соленые помидоры и огурцы, разваренная картошка, крупно нарезанная колбаса «собачья радость», какие-то винегреты-салаты. Видимо, жены расстарались, сбросились, кто чем богат. Зато водки ребята закупили — на три отдела хватит в дым упиться, да ещё останется на похмелку.

Застолье — традиционное: без пышных тостов, как принято, без «звона бокалов». Вспоминали о совместных операциях, об упрямстве Храмцова при выдаче разрешений на задержание, обыски, допросы, о его редкой даже в прокурорской среде принципиальности. Железный был мужик, непрошибаемый.

Новички, затаив дыхание, слушали воспоминания ветеранов, а те разошлись во всю. Немудренно, ведь они знали Николая с первых дней его работы в прокуратуре, начиная с должности следователя.