Сын утешения

Книга написана при поддержке Николо-Радовицкого монастыря

В жизни бывает столько случайностей, что если беспристрастно задуматься, то невольно приходишь к убедительному выводу: все случайности на самом деле являются закономерностью, которая называется Промыслом Божиим.

Перед блокадой Ленинграда

В спасительный и мирный тыл

Из начинавшегося ада

Последний поезд уходил.

Пар поднимая над перроном,

Пыхтел надсадно паровоз.

Звучал приказ: «По эшелонам!»

Жгла щеки боль прощальных слез…

А через весь огромный город

С еще не знавшими людьми,

Что впереди – бомбежки, голод,

Спешила женщина с детьми.

Она шагала все быстрее,

Доверясь чувству одному:

Бежать из города скорее,

Сама не зная почему…

И шла, не слушая советов.

На что надеялась она

Без пропусков и без билетов

В то время, как вокруг война?

Груз – чемодан с тремя узлами.

Точней, с двумя: один, спеша,

Пришлось оставить дома маме,

Чтоб взять на руки малыша.

Потом устала и малышка —

Трехлетняя больная дочь,

И хорошо еще сынишка

Шел сам и даже мог помочь…

Откуда прибавлялась сила?

Она бежала на трамвай

И только старшего просила:

– Не отставай!.. Не отставай!..

Нехорошо подслушивать чужие разговоры. Даже если они касаются тебя лично. Но тут из приоткрытой двери заведующего хирургическим отделением послышалось такое, что я, проходя по коридору мимо, невольно приостановился.

– Завтра две операции, – говорил заведующий. – Первая – ничего сложного. А что касается старшего лейтенанта, здесь, как говорится, пятьдесят на пятьдесят! – Вот тогда подошвы моих больничных тапочек и приросли к полу. – Сама операция не столь опасная – на щитовидке, но сердце несколько месяцев проработало в таком жутком режиме, что у меня нет уверенности, сможет ли оно выдержать до конца. Но мы, конечно, насколько смогли, подкрепили его и, как говорится, будем надеяться на лучшее.

Нужно ли говорить, как я провел ту ночь – может, последнюю в моей жизни… Самым страшным было даже не то, что я могу умереть, а что навечно лишусь своего родного, единственного, неповторимого «я»! Откуда я, представитель третьего поколения людей, из которых выколачивались последние остатки веры предков, мог знать тогда о том, что смерть не конец, а только начало?

Утром в операционной я сразу увидел хирурга[1]. Он стоял у окна, скрестив на груди руки. Улыбаясь, словно нам предстояла приятная беседа, он взглянул на меня.

– Скажите, Георгий Иванович, – каким-то не совсем своим голосом выдавил из себя я. – А это надолго?

– Ерунда, каких-нибудь сорок минут! – нарочито бодрым голосом ответил хирург.

Велев медсестре готовить меня к операции, он зашел за матерчатую перегородку.

– Вас хоть тренировали лежать с запрокинутой навзничь головой? – спросила медсестра.

– Нет, первый раз слышу! – удивился я. – Зачем? Ведь всего каких-то сорок минут!

Медсестра как-то странно взглянула на меня и покачала головой:

– При такой операции под местным наркозом это бы не помешало!

– А почему же тогда не под общим? – спросил я и через силу пошутил: – Что, вам анестези, что ли, жалко?

– Да нет! Анестезии у нас хватает, – не принимая моего тона, серьезно ответила медсестра. – Это для вашей же пользы, чтобы вам случайно не перерезали голосовые связки. И для нашей. А то будут потом жалобы… Письменные, разумеется, потому что разговаривать вы тогда уже не сможете никогда!

Мне хотелось узнать про то, что меня интересовало больше всего: действительно ли все так опасно? Но тут из-за перегородки вышел врач, на этот раз не один, а с женщиной в халате и тоже в хирургических перчатках.

– Начинаем! – деловито сказал он.

– Ой! – спохватилась медсестра. – Я же ему укол не сделала!

– А это еще зачем? – спросил я, подставляя руку.

– Успокаивающее! – ответила медсестра и болезненно простонала: – Его за полчаса делать нужно!.. Хотя для кого-то он только через час действовать начинает!

– Ну? – нетерпеливо спросил врач и, указывая мне пальцем на ярко освещенный электрическими юпитерами стол, уже совсем чужим, командным голосом приказал: – Прошу!

С помощью медсестры я устроился на жестком ложе. Она помогла мне правильно лечь, поставила капельницу. И принялась старательно обрабатывать место, которое предстояло оперировать, йодом. Но тут ее случайно толкнула женщина-хирург, и она, ойкнув, выплеснула на меня едва ли не половину содержимого большого пузыря…