Суперканны

Несколько слов о местной географии. Те, кто часто бывает на Французской Ривьере, знают Марина-Бе-дез-Анж — огромный комплекс многоквартирных домов, который, словно новый Колизей, раскинулся вдоль подлетной траектории авиалайнеров, идущих на посадку в ниццком аэропорту. Фонд Пьера Кардена в Мирамаре, к западу от Ниццы, найти нелегко, но заглянуть туда стоит; вероятно, это одно из самых странных зданий в Европе. Еще одна архитектурная диковинка поблизости — Пор-ле-Галер с его фасадом наподобие пчелиных сот, творение, вполне достойное Гауди^{1}.

Антиб-ле-Пен в Гольф-Жуане являет собой составную часть Лазурного берега эпохи высоких технологий, успешно воюющего со стариной. Еще более убедительный пример (как раз и ставший прототипом «Эдем-Олимпии») — живописный бизнес-парк «София-Антиполис» в нескольких милях к северу от Антиба.

Суперканны — это роскошный анклав в горах над Круазетт^{2}, но так вполне можно назвать и всю территорию научных парков и сети дорог в горах над долиной Вар. Все вместе это — европейская Силиконовая долина, мир, бесконечно далекий от казино и отелей belle époque[1], типичных для старой Ривьеры.

У въезда в аэропорт Канны-Манделье расположился музей авиационной старины «Ностальжик авиасьон» — веселенькое собрание древних аэропланов, настоящий праздник души для самолетных фанатиков. Сегодня на новой Ривьере даже авиации нашлось место лишь в добродушно чтимом прошлом.

Дж. Г. Баллард

Первым человеком, которого я встретил в «Эдем-Олимпии», был психиатр, и, как ни посмотри, думается мне, есть некая закономерность в том, что моим гидом по этому «городу разума», стоящему в холмах над Каннами, оказался специалист по умственным болезням. Теперь я понимаю, что в воздухе офисных зданий бизнес-парка нас подстерегало — как необъявленная война — ждущее своего часа безумие. Для большинства из нас доктор Уайльдер Пенроуз был нашим милым Просперо, эдаким психопомпом^{3}, извлекающим на свет наши самые темные фантазии. Помню появившуюся на его лице вкрадчивую улыбку, когда мы обменивались приветствиями, и его бегающие глаза, при виде которых я предпочел не замечать его протянутую руку. Лишь когда я научился восхищаться этим ущербным и опасным человеком, я смог подумать о том, чтобы убить его.

Мы с Джейн решили не лететь из Лондона в Ниццу — это путешествие не длиннее ленча, что подают в самолете на пластиковом подносе, — а поехать на Лазурный берег машиной и последние несколько денечков насладиться свободой, а уж потом сдаться на милость «Эдем-Олимпии» и подчиниться порядкам, заведенным в этой еврокорпорации. Джейн все еще одолевали сомнения насчет предстоящей полугодичной командировки в клинику, принадлежащую бизнес-парку. Ее предшественника, молодого английского врача Дэвида Гринвуда, настигла трагическая, так и не объясненная кончина — после того как он, во внезапном помешательстве, начал палить из ружья. Так уж вышло, что Джейн знала Гринвуда — они работали вместе в больнице Томаса Гая, — и я теперь частенько вспоминал по-мальчишески красивого доктора, одна улыбка которого могла поднять с коек целое женское отделение.

Вспомнить о Гринвуде нам пришлось в Булони, когда наш «ягуар» съехал с парома, курсирующего через Ла-Манш, и покатился по причалу. Джейн, отправившись в табачную лавку за пачкой «житан» (тех самых, контрабандой проносимых сигарет, что помогли нам не сойти с ума за несколько месяцев, пока я валялся в больнице), купила номер «Пари матч», с обложки которого на нас смотрел Гринвуд — из-под заголовка о нераскрытой тайне. Глядя, как моя отважная, но беззащитная молодая жена, усевшись на капоте «ягуара», рассматривает черно-белые фотографии убитых и зернистую схему маршрута смерти, я понял, что ее необходимо еще какое-то время выдержать на расстоянии от «Эдем-Олимпии».

Чтобы не перегревать воображение Джейн и старенький двигатель «ягуара», я решил ехать не по Autoroute du Soleil[2], а по шоссе «эр-эн-семь». Мы миновали Париж по Peripherique[3] и первый наш вечер провели в видавшей виды лесной гостиничке неподалеку от Фонтенбло, рассказывая друг другу о прелестях «Эдем-Олимпии» и стараясь не замечать старинного охотничьего ружья, висевшего над камином в столовой.

На следующий день, проехав долгие мили, наполненные пением цикад, мы углубились в край оливковых рощ; я уже бывал здесь, когда мальчишкой родители впервые возили меня на Средиземноморье. Удивительно, но многие прежние ориентиры остались на своих местах — семейные ресторанчики, книжные лавки и маленькие аэродромы с беспорядочно стоящими самолетами — именно при виде их я когда-то впервые задумал стать летчиком.