Сумерки

В просвете между толстыми стволами елей, одиноко стоявших на краю вырубки, которая по всему грязнозеленому склону холма была покрыта черными пнями, садилось солнце, утопая в медном зареве, похожем на прозрачную пыль, неподвижным пологом нависшую над горизонтом. Отблески заката еще озаряли края туч, окрашивая их багрянцем и золотом, пронизывали серые клубы их, струились по воде.

Ржавые, словно закопченное стекло, пятна света скользили по жнивьям и по бороздам уже вспаханных под зябь полей, по болотистым озимям и свежим росчистям, где еще стояла вода после недавнего ливня. Утомительная для глаз, обманчивая фиолетовая тень ложилась на отваленные плугом серые пласты земли; желтели песчаные бугры; сорные травы во рвах, кусты на межах окрасились в странные, изменчивые цвета.

В глубокой котловине, окруженной с востока, севера и юга подковой холмов, лишенных лесного покрова, текла речушка, образуя заливы, болотца, плеса и рукава, питаясь родниками, сочившимися из почвы. Водную гладь окружали разросшиеся на торфянистом грунте густые камыши, тонкая осока, аир, ивняк. Между жесткими водорослями и широкими листьями кувшинок, которые казались сейчас бесформенными бледно — зелеными пятнами, блестела неподвижная красного цвета вода.

Прилетела стайка чирков; вытянув шеи, они сделали несколько кругов, наполнив воздух звонким мелодическим свистом крыльев, и стали опускаться, описывая все меньшие и меньшие круги, пока, наконец, с шумом рассекая грудью воду, не скрылись в камышах. Перестали носиться по воздуху с глухим шумом бекасы, умолк болотный коростель, не слышно стало забавного посвистывания куликов, пропали даже голубые стрекозы, которые вечно вьются вокруг стеблей осоки, трепеща сетчатыми прозрачными крылышками. Одни только неутомимые водомерки все еще скользили по освещенной заревом водной глади на своих высоких, как ходули, ножках, тонких, как волосок, но с огромными, пропитанными жиром ступнями, — да на болоте работали двое людей.

Болота принадлежали имению. Прежний молодой помещик таскался по ним с легавой собакой и бил диких уток и бекасов до тех пор, пока не вырубил всех лесов, не оставил под перелогом всю землю и сразу вдруг вышибленный из родового поместья не очутился, наконец, в Варшаве, где сейчас торгует в киоске содовой водой.

Новый помещик, большой умник, когда явился на его место, все бегал с тростью по полям и часто подолгу простаивал над болотом, ковыряя в носу.

Он залезал в грязь руками, делал ямки, мерил, нюхал — и наконец придумал диковинную штуку: велел приказчику каждый день нанимать мужиков для добычи торфа, мокрый торф вывозить тачками на поля и складывать в кучи и землю на болоте рыть до тех пор, пока не будет выкопана яма для пруда; тогда начать строить плотину, а ниже ее рыть яму для другого пруда — и так до тех пор, пока ям не будет больше десятка; тогда соединить их каналами, напустить воды, проложить водоспуски и разводить рыбу…

Вывозить торф сразу же нанялся Валек Гибала, безземельный и бездомный батрак, живший в чужой хате в соседней деревушке. У прежнего помещика Гибала служил конюхом, у нового не удержался на месте. Новый помещик и новый управляющий, во — первых, уменьшили харчи и жалованье, во — вторых, везде и всюду стали искать воровства. У прежнего помещика каждый конюх недодавал своей паре лошадей полгарнца овса и вечерком относил его к шинкарю Берлину за табак, папиросную бумагу, шкалик водки. Как только явился новый управ ляющий, он сразу все пронюхал, а так как попался на этом деле Валек, — дал ему в морду и выгнал со службы.

С тех пор Валек с бабой жил в деревне в чужой хате, так как места найти не мог: управляющий выдал ему такую бумагу, что нечего было и думать попроситься к кому-нибудь на службу. В страдную пору Валеку с бабой удавалось подзаработать у мужиков, зимой же и перед новью они голодали ужасно, невообразимо. Огромный, ширококостный, с железными мускулами мужик высох, как щепка, почернел, ссутулился, захирел. Баба — как баба, то у кумушки чего-нибудь перехватит, то насобирает грибов, малины, земляники, снесет в имение или к еврею, смотришь, и заработала на каравай хлеба, а мужику на молотьбе без еды не выдержать. Когда приказчик объявил, что на болоте будут добывать торф, у обоих даже глаза загорелись. Сам управляющий обещал за кубическую сажень по тридцать копеек.