Сука

Это война. У войны много лиц. Лицо победителя. Лицо побежденного. Лицо ребенка, у которого больше нет матери. Лицо ребенка, у которого не будет нового вдоха. Это война, которая идет прямо сейчас.

Стандартной фразы: «Все события вымышлены, все совпадения случайны» не будет.

У целого ряда упомянутых здесь событий есть живые свидетели. Вымысел присутствует исключительно для того, чтобы коктейль не отравил гостей раньше, чем те доберутся до дна стакана.

Впрочем, многие авторы использованных здесь материалов действительно теперь мертвы. Большая часть их информации не оказалась пригодной для публикаций в официальных СМИ – она не должна исчезнуть бесследно. Позиция официальной прессы здесь не имеет никакого значения.

Я собака. Никто из людей не верит мне.

Людям сложно видеть человека и не доверять очевидному. В этом отношении они слишком просто устроены. А еще существует нюх. Чутье. Интуиция. И есть еще суть, которая не всегда имеет внешнюю часть.

Я родилась на востоке страны около 2011 года. Выходит, что по необъяснимой причине три года я не помню. Но зимой 2014-го я была собакой.

Моя мать, крупная рыжая сука, принадлежала людям. Я их уже не застала. Они погибли от рук сограждан при бомбежке жилых кварталов по решению правительства их страны.

Мать очень страдала. Я помню, как часто она бегала выть на дом. Дома, как такового, уже не было, но мусор пах людьми. Она учила меня бояться снарядов, но сама выбегала под огнем, когда уже не могла терпеть тоску. Потом возвращалась, скулила и вылизывала меня до ссадин на коже. Я кусала ее, и она оставляла меня в покое ненадолго.

У нас была теплая конура. Если не считать горя моей матери, которое не кончилось до самой ее смерти, мы были счастливы. Воды, корней и крыс хватало. Мать я помню лучше всех.

Порой из дома она таскала странные вещи, в которых не было смысла. Несъедобные цветные шары из резины, гремучий пластмассовый колокольчик. Очень злилась, когда я не брала. А когда я, чтоб ей угодить, съела шарик из колокольчика, чуть не оторвала мне ухо. Меня рвало. До сих пор я видеть не могу детские игрушки. Они напоминают мне об опасности и смерти.

Потом мать убило неподалеку от дома. Я услышала сразу. Сто раз до этого я слышала этот горячий свист, а потом грохот и дождевой стук осколков. Но в тот день сразу после них я услышала самую страшную тишину. В ней не билось ее сердце. Я лаяла изо всех сил, а она молчала. Она не разрешала покидать конуру без спроса, и я была послушна целых два дня. Потом пошла ее искать, и меня поймали.

Я дралась так, как последний раз в жизни. Моя мать была самой сильной и смелой. Такое дано не всем. Я была смелой, но очень слабой. Меня загнали в клетку и забрали в больницу. Там я перестала быть смелой.

Те, кто ловил меня, были зелеными и сами пахли железом и дымом снарядов. Это казалось очень страшным и придавало мне сил и изворотливости. Те, кто принял меня после поимки, были белыми, даже когда снимали халат. Они были страшными на самом деле. Они сделали так, что я перестала сопротивляться.

Невозможно, чтобы я и они были одной крови.

Мучительно нелюди учиться быть человеком. Но человек не знает жалости. Они извратили меня так, что иногда теперь я сомневаюсь, кто я есть. Иногда. Редко.

Они делали меня себе подобной, обучая тысячам пустых вещей. Им нет объяснения в границах логики. Не быть голой. Глотать, подняв голову от пола. Пить через край. Двуногости. Идти, а не бежать. Не чесаться. Стыду естественных отправлений. Языку.

Когда я поняла, что хватит, и перестала есть, от голода меня посетило открытие. Пускай я еще помучаюсь. Но я освою их язык настолько, чтобы сказать четыре слова.

Я – собака. Отпустите меня.

Дрессированная собака их тоже не устроила. Я уже владела тысячей слов и свободно читала короткие книги, но по-прежнему не могла донести свою мысль. Не я, они объясняли мне, кто я есть и что со мной происходит. И пока их самих не устроит объяснение, меня не от- пустят.

Я живу уже очень, очень давно. Мне пятнадцать, потом шестнадцать… Если б это было дано моей матери!

Я все записываю. Пишу, потому что должна. Это требовалось для терапии, так им проще было следить, насколько я отклоняюсь. Я подчинилась. Отступила на шаг, чтоб отыграть два в реванше. Но детство прошло, и мой заученный урок теперь не нужен. Никто меня не читает. А я пишу и не способна это прекратить. Без бумаги я, верно, перестану дышать, захлебнувшись словами. Это – как долгий бег. И сил нет, но стоит сбавить шаг – и боль пронижет изнутри. Если враг – ты и есть, то пощады не будет.

С недавних пор я перестала сопротивляться и делаю то, что мне говорят. Дело в том, что если я все сделаю верно и меня признают неопасной, я смогу уйти. Осталось немного.

Мне страшно. Там задают вопросы…