Сука-любовь

Раньше я часто рассказывал эту историю.

В начале девяностых я пошел с Адамом, моим приятелем по колледжу, на «Генри: портрет серийного убийцы» в «Феникс синема», расположенном в Ист-Финчли. Это не был обычный показ. Лондонский журнал «Тайм-аут» устроил специальный просмотр с последующей дискуссией, которую возглавляли двое: сторонник цензуры и, соответственно, ее противник. К ним присоединился журналист «Тайм-аут», первым написавший рецензию на фильм. Зал был набит битком, и после просмотра кипели страсти. Я помню, неожиданно поднялась женщина в фиолетовой шляпке, сидевшая на два ряда впереди нас, и дрожавшим от гнева голосом начала поносить журналиста. Она кричала, что в его рецензии не было сказано, насколько этот фильм тяжелый. Она прочитала ее, пришла на просмотр и теперь чувствует себя шокированной, даже вывалянной в грязи после всех этих сцен убийств и членовредительства, свидетельницей которых ей пришлось стать. «Вам следовало предупредить нас», — начала она говорить, когда мужской голос с задних рядов прокричал: «А какого хрена ты еще ожидала: фильм вроде бы называется не „Генри — слоненок“?»

Все вокруг засмеялись. Я хочу сказать, что, действительно, стоял громкий смех, несдерживаемый хохот. Даже на лице женщины в лиловой шляпе промелькнула улыбка.

Что касается меня, я не мог перестать смеяться; пятнадцать минут спустя, когда все вокруг уже углубились в самодовольные разглагольствования о сбалансированности взаимодействия зрителя и автора, я все еще хихикал, сдерживая дыхание, уставившись в заплеванный окурками багровый пол с россыпями попкорна. Мне кажется, что я в большом долгу перед тем мужчиной; я думаю, что то был момент, когда восьмидесятые отпустили меня или, по крайней мере, их серьезностьотпустила меня.

Недавно я встретил Адама: мы вспомнили об этом случае, и Адам сказал мне, что мужчина, тот, который крикнул, что фильм называется не «Генри — слоненок», умер. Оказалось, что тот был другом его приятеля, и Адам совершенно случайно узнал, что тот умер, но не знал от чего.

И теперь я не могу больше рассказывать эту историю. По крайней мере, так, как раньше. Это, похоже, вторая волна серьезности.

Он трахнул ее первый раз в день, когда погибла принцесса Диана. Конечно, он думал об утешительном сценарии и до того. Какой-нибудь серьезный вопрос, который он сможет разрешить: проблемы с Джо, болезнь ее матери, к сожалению, вряд ли излечимая, что угодно. Но Эмма, как назло, была зоной, свободной от проблем: даже учитывая состояние ее матери, можно было всегда ручаться за то, что Эмма весела и бодра. Когда она открывала дверь, то выглядела так, будто только что смеялась, ее лицо было в смешливых морщинках от шутки, бесследно растворившейся в безмолвном эфире. Вик представлял, как его рука в утешительном жесте оказывается на ее плече, продвигается, чтобы погладить ее, или нет, лучше все же объятие, при котором, когда размыкаешь его, лица находятся на довольно близком расстоянии для того, чтобы… Он думал об этом, но ему ничего не светило, потому что она никогда не грустила.