Стремительно растущая Печаль

Я сижу в одном из кафе Сент-Эндре и пишу это письмо тебе, Иштван, не зная, буду ли жив завтра, будет ли здесь это кафе с круглыми зелеными стульями и чашками эспрессо. У реки Данубе резвятся дети — светят коленками из-под школьной формы. Вдовы вяжут бесформенные свитера. На подоконнике рядом с геранью спит кошка.

Если ты увидишь ее, скажешь ли мне об этом? Я до сих пор помню, как она явилась в университет, едва сойдя с поезда из Дебрецена — деревенская девчушка с неаккуратно подстриженными волосами, в одежде, сшитой ее матерью. В тот год я курил французские сигареты и читал запрещенную литературу.

— Читала Д. Г. Лоуренса? — спросил я. — Это единственный современный автор, который убедительно описывает желания человеческого тела.

Она покраснела и отвернулась. Наверное, в то время у нее где-то в комоде с бельем еще был спрятан пионерский значок.

— Илона — красивое имя, — сказал я. — Самое красивое в нашем языке.

Я увидел, что она улыбнулась, хотя и старалась не обращать на меня внимания. Ее лицо было круглым от деревенских сосисок и яичного хлеба — с ямочками в уголках рта — по две с каждой стороны.

Как выяснилось позже, у нее на ягодицах тоже были ямочки. Я помню их — кратеры на двух лунах над резинками чулок.

Печаль: чувство скорби или меланхолии. Мифический город, расположенный на севере Сибири, который, по преданию, посетил Марко Поло. Из Печали он привез в Италию секрет изготовления льда.

Той осенью в моде была интеллектуальная апатия. Я укорял ее, что она читает учебники, готовясь к экзаменам.

— Разве ты не знаешь, что оценки предопределены? — спросил я. — Деревенские получают единицы, буржуа — двойки, а аристократы, если их приняли на особых условиях, всегда уходят с тройками.

Она упорствовала, сказав, что открыла для себя искусство и хочет приобщиться к культуре.

— Ты сельчанка, — сказал я, шлепнув ее по заднице. Она посмотрела на меня со слезами в глазах.

Основной экспорт Печали — мех арктической лисы, из которого делают плащи, шапки, оторочку на перчатках и сапогах. На этих лис, живущих семьями в тундре, охотятся с птицами. Соколов Печали, родственников пустельги, учат повиноваться сериям команд, которые выдувают из свистков, вырезанных из человеческой кости.

Она начала ходить в музеи. Проводила часы в музее истории Будапешта, в художественных галереях. После этого шла в кафе, пила эспрессо, курила сигареты. Сбросила вес и стала тощей, как борзая собака. В ее взгляде проступил вечный голод.

Когда пришла зима, и по Данубе поплыл лед, я начал переживать. Снег шел целыми днями, и Будапешт погрузился в белую тишину. Воздух был чище, чем в последние несколько месяцев, потому что трабанты не могли прорваться сквозь сугробы. Было очень холодно.

Она вошла в квартиру, неся учебники. На ней была шапка из белого меха, которую я никогда раньше не видел. Она бросила ее на диван.

— Коммунизм неуместен, — заявила она, зажигая сигарету.

— Где ты была? — спросил я. — Я приготовил паприкаш. Простоял в очереди два часа, чтобы купить курицу.

— Будет новый манифест. — Пепел упал на ковер. — Не похожий на старый. Нам больше не интересно политическое и экономическое развитие. Отныне все движения станут чисто эстетическими. Наши действия будут красивыми и неуместными.

— Паприкаш застыл, — сказал я.

Она посмотрела на меня впервые после того, как зашла в квартиру и пожала плечами.

— Ты не поэт.

Поэзия Печали может сбить с толку любого, не знакомого с ее хитростями. Стихи строятся по принципу лабиринта. Как только читатель вступает в поэму, он должен найти выход, следуя серии подсказок. Не сумевшие разгадать стихотворение, лишаются рассудка. Те же, кто смог уловить красоты поэзии Печали, говорят, что она безлична и экстатична, и неизменно повествует о смерти.

Она стала приносить домой белые цветы — крокусы, гиацинты, нарциссы. Я не знал, где она их доставала в городе зимой. Наконец я понял, что они были эмблемами ее организации. Их носили на своего рода собраниях — безмолвных встречах, где общались через прикосновения и брошенные украдкой взгляды. Такие встречи проходили тайно по всему городу. Студенты садились на скамьи в Церкви Святого Матьяша и планировали восстание.

Мы больше не занимались любовью. Ее кожа стала холодной, и когда я прикасался к ней слишком долго, пальцы начинали болеть.

Мы редко разговаривали. Ее речь стала до невозможности сложной, полной отсылок. Я больше не понимал ее хитрых замыслов.

Она написала краской на стене слово «ЭНТРОПИЯ». Стена была белой, краска — тоже. Я увидел надпись только потому, что от пыли стена посерела, и слово проступило на ней, как призрак.

Однажды утром я увидел, что ее волосы, разметавшиеся по подушке, побелели. Охваченный паникой, я позвал ее по имени. Она посмотрела на меня, и я увидел, что ее глаза — цвета молока, как у слепого.