Страна вечного завтра

1. Гостиница

Мы с Бедняковым сидели за столиком на веранде кафе на территории гостиницы Memories Miramar Habana и пили мохито. Эта большая четырехзвездочная гостиница находится в десяти минутах езды от колониального центра Гаваны и имеет общую большую территорию с трехзвездочной гостиницей Montehabana, в которой мы, собственно говоря, и жили. На этой территории расположены теннисные корты, дорожки для прогулок, бассейны с шезлонгами и барами с напитками и мороженым и несколько открытых кафе, в которых можно очень неплохо пообедать. Ел я в одном из них, правда, всего один раз, в воскресенье, когда у меня был выходной и по какой-то причине я остался в гостинице. Еда там действительно достойная – что, впрочем, неудивительно, потому как, скорее всего, обед и должен быть хорошим, когда платишь за него больше месячной зарплаты среднестатистического кубинца.

Сейчас же был вечер, и после рабочего дня и ужина мы с Бедняковым пошли пропустить по стаканчику. Официанты передвигались вяло, а часто и вовсе не доходили до веранды, ограничиваясь обслуживанием посетителей в части кафе в самой гостинице, а потому мы, допив свои мохито, не особо рассчитывали на то, что кто-то подойдет и можно будет спросить добавки. Я поднялся, собираясь зайти внутрь и взять еще напитков в баре.

– Вам такого же? – спросил я Беднякова.

Он был старше меня и по возрасту, и по должности, поэтому я обращался к нему на «вы». Лет ему было около пятидесяти, работал он у нас начальником отдела бурения, где делали проекты на строительство (бурение) скважин. Я же занимался проектированием наружного обустройства месторождения: трубопроводы, линии электропередач, водоводы и все такое прочее, необходимое для того, чтобы добытую нефть от пробуренной по проекту Беднякова скважины доставить до потребителя. Само собой, ни я, ни Бедняков не работали в одиночку, и за нами стоял целый ряд инженеров. Но все они почти постоянно находились в России, а мы, как главные, частенько бывали на Кубе, чтобы решать возникающие вопросы непосредственно на месте, где бурились скважины и строились объекты. Это была уже наша третья поездка.

– Да, возьми мохито. Сколько там надо? – ответил Бедняков и полез за деньгами.

– Пять куков вроде.

Кук – это конвертируемый песо, валюта для туристов. По своей стоимости кук примерно равен доллару. Туристам можно расплачиваться только такими деньгами, в то время как местные используют обычный песо, который в то время был в двадцать пять раз дешевле. Не знаю, насколько строгим в действительности было правило насчет того, что туристам к местным песо прикасаться нельзя, но на всякий случай мы его соблюдали и местные деньги раздобыть не пытались. К тому же никакого смысла в этом не было: не тратить же их в пустом магазине советского образца на спички и мыло! Да и там-то не потратишь, потому что почти все по талонам.

Я зашел внутрь и стал пробираться сквозь толпу к бару. Народу было много. Столики внутри все оказались заняты, а на сцене готовилась играть какая-то местная группа. Спустя минут пять я пробрался к бармену, сказал: «Дос моитос» («два мохито») и протянул две пятерки, свою и бедняковскую. Тут же раздались звуки первых аккордов: коллектив начал исполнять какой-то испанский (какой же еще?) мотивчик. Я взял два стакана и вернулся за столик.

– Там музыканты сегодня, – сказал я, садясь и передавая один мохито Беднякову.

– Думаешь, стоит зайти? – спросил он, отпив из трубочки.

– Да можно. Для разнообразия.

– Можно… Правда, для меня вся эта их музыка на один манер.

– Есть такое. Ну, там еще женщины… жопами вертят.

– Тогда пошли.

Войдя, мы принялись протискиваться сквозь толпу и в итоге нашли себе место, более или менее подходящее для того, чтобы посмотреть шоу, – не за столиком, конечно, а так, стоя, метрах в трех от сцены. Трое гитаристов играли что-то испанское – как мне казалось, очередную версию малагеньи1. Впрочем, слушая их музыку, я каждый раз так думал и в этом был совершенно согласен с Бедняковым, который две минуты назад сказал, что она вся на один манер. Приезжаешь сюда в первый раз, слушаешь – и вроде кажется эта их музыка такой необычной, веселой, задорной, чувственной, что ли… А проходит две недели – и не слышишь в ней ничего, кроме одного и того же бренчания трех аккордов, только обыгрываемых по-разному. Впрочем, наверняка у них к нашей музыке такое же отношение, и какой-нибудь «Ой мороз, мороз» вызывает только желание умереть где-нибудь под березой… Ну, или под пальмой – если уж умирать здесь.