Странствие Бальдасара

Четыре долгих месяца еще отделяют нас от года Зверя, и вот — он уже здесь. Тень его витает над нашими головами и над крышами наших домов.

Люди вокруг ни о чем другом больше не говорят. Грядущий год, предзнаменования, предсказания… Иногда я говорю себе: пусть он настанет! Пусть вытряхнет наконец свою котомку чудес и бедствий! Потом я, одумавшись, вновь перебираю в памяти все обычные славные годы, когда каждый день проходил в предвкушении вечерних радостей. И тогда я в полный голос проклинаю обожающих Апокалипсис.

Как началось это безумие? В чьем уме зародилось оно впервые? Под какими небесами? Я не мог бы ответить с точностью, и, однако, я кое-что знаю об этом. Там, где я живу, я видел, как рождается, растет и распространяется страх, ужасный страх; видел, как он проникает в головы, в мозг самых близких мне людей, даже в мой собственный; я видел, как он калечит рассудок, топчет его, унижает, затем пожирает.

Я видел, как проходили и удалялись счастливые дни.

До сих пор я жил ясно и просто. Я процветал, полнел и богател понемногу; я стремился только к тому, что находилось от меня на расстоянии вытянутой руки; многие мои соседи заискивали передо мной, некоторые завидовали мне.

И внезапно все рухнуло.

Эта странная книга, которая появилась, а потом исчезла по моей вине…

Смерть старого Идриса, в которой, правда, никто меня не обвиняет… Кроме меня самого.

И это путешествие, в которое я должен отправиться в понедельник, несмотря на мои колебания. Путешествие, из которого, как мне кажется сегодня, я уже не вернусь.

Не потому ли я без опасений вывожу в своем новом дневнике эти первые строки? В каком виде написать отчет об уже произошедших событиях и о тех, что лишь надвигаются, я пока не знаю. Простое изложение фактов? Личный дневник? Запись дорожных впечатлений? Завещание?

Быть может, прежде всего стоило бы рассказать о том, кто породил мои тревоги, связанные с годом Зверя. Его звали Евдоким. Паломник из Московии, постучавший в мою дверь семнадцать лет назад или около того. К чему говорить «около того»? В моих торговых записях есть точная дата. Это было в двадцатый день декабря 1648 года.

Я всегда все записывал, и прежде всего мелкие детали, которые так легко забываются.

Перед тем как переступить порог моего дома, этот человек перекрестился двумя перстами, потом наклонился, чтобы не задеть каменную арку. У него были руки дровосека, толстые пальцы, густая светлая борода, но маленькие глазки и узкий лоб. Одет он был в черный плащ.

Он направлялся в Святую Землю, поэтому он появился у меня не случайно. Ему дали адрес в Константинополе, сказав, что именно здесь — и только здесь — ему может повезти и он найдет то, что ищет.

— Я хотел бы поговорить с синьором Томмазо.

— Это мой отец, — сказал я. — Он скончался в июле.

— Да хранит его Господь в Царствии Своем!

— Да хранит Он также всех почивших святых вашей родины!

Обмен репликами шел на греческом, единственном нашем общем языке, хотя ни он, ни я им свободно не владели. Запинающийся, неуверенный разговор — как из-за траура, еще столь болезненного для меня и неожиданного для него, так и по причине того, что он говорил с «папистом-отступником», а я с «заблуждающимся схизматиком». Изо всех сил мы старались не произнести неосторожного слова, которое могло бы ранить веру другого.

После краткого молчания он возобновил разговор:

— Я очень сожалею, что ваш отец нас покинул. Сказав это, он бросил взгляд внутрь моего заведения, пытаясь разглядеть все эти нагромождения книг, античных статуэток, посуды, раскрашенных ваз, соколиных чучел и спрашивая про себя (но точно так же он мог бы осведомиться об этом вслух), не окажу ли я ему некоторую услугу, раз моего отца теперь нет. Мне было двадцать три года, но в моем круглом, чисто выбритом лице, вероятно, проглядывало еще что-то детское. Я выпрямился, выпятив подбородок.

— Меня зовут Бальдасар, и именно я унаследовал дело отца.

Мой посетитель ни единым знаком не показал, что он меня понял. Он вновь перевел взгляд на тысячи окружавших его чудесных вещей, взгляд со смесью восхищения и тревоги. Из всех магазинов, торгующих редкостями, наш — вот уже сотню лет — был самым богатым и наиболее известным на Востоке. К нам приезжали отовсюду: из Марселя, из Лондона, Кельна, Анконы, так же как и из Смирны 1, Каира и Исфахана 2.

Смерив меня взглядом с головы до ног в последний раз, мой русский, должно быть, решился.

— Меня зовут Евдоким Николаевич, я родом из Воронежа. Мне очень хвалили ваш магазин.

Я тотчас принял доверительный тон, тогда это была моя обычная манера выказывать любезность.

— Этой торговлей занимались четыре поколения моих предков. Мы родом из Генуи, но моя семья давно уже обосновалась на Леванте…3