Стена

Просто удивительно, как порой у человека могут перемениться настроение и планы. Еще месяц назад я и видеть-то не желала ни этот остров, ни этот старый дом. А теперь чувствую себя здесь так мирно и покойно. Время от времени ко мне с визитом вежливости заглядывает шериф. Он внимательно и критически оглядывает меня и хмурится.

— Вид у вас, юная леди, все еще слегка изможденный, — с неодобрением замечает он.

— А чего вы хотели? — вопрошаю я в ответ. — Если вы чудесно провели это лето, то лично я— отнюдь нет.

С трудом сдерживая улыбку, он достает свою старую трубку и задумчиво смотрит на залив.

— Никогда не устану повторять, что лучше вида во всей округе не найти, — замечает он и с наслаждением, закуривает.

Именно он и раскрыл в конце концов нашу тайну, хотя к тому времени делом этим занималась целая армия, состоявшая из помощников шерифа, местных детективов, полисменов и даже двух нью-йоркских сыщиков.

Шериф же работал фактически в одиночку, разъезжая взад-вперед по окрестностям в своем громыхающем автомобиле-развалюхе, едва не взмывающем в воздух от скорости.

— До той поры я и не знал, что у меня есть желудок, — признался он.

А затем, однажды утром, он спокойно зашел в кабинет окружного прокурора в Клинтоне. Буллард, хозяин кабинета, был у себя, там же находились и все остальные, включая парней из Нью-Йорка.

Як вам на минутку, — невозмутимо заметил шериф. — Просто зашел сказать, что дело закончено.

Поначалу они решили, что он спятил. Нью-йоркские ребята заулыбались, а Буллард пришел в ярость. Но, когда шериф рассказал им все, картина изменилась. Все, за исключением Булларда, окружили его, зааплодировали, принялись поздравлять, похлопывая по спине. Один из нью-йоркских детективов даже поинтересовался, не желает ли он работать у них.

Но шериф лишь ухмыльнулся в ответ.

— В этих краях мои мозги тоже пригодятся, — заявил он. — Ведь заранее не предусмотришь, когда эти дачники решат еще что-нибудь натворить.

Я же между тем дожидалась шерифа в его собственном кабинете. Он вошел, стащил с головы свою видавшую виды шляпу, уселся, раскурил трубку и лишь тогда заговорил со мной!

— Ну что ж, Марша, кажется, наконец-то мы подобрались к самой сути этой истории.

Подбирались к сути долго и утомительно. Шериф выглядел безмерно усталым, глаза его покраснели от недосыпания. Но я и до сих пор отчетливо помню, как он сидел тогда за письменным столом в своем захламленном кабинете; в соседней комнате стучала на машинке Мейми — его стенографистка, а он говорил:

— Может, лучше попытаться разобраться в этом с самого начала? Приятной эту историю не назовешь, однако, с точки зрения психологии и… ну, скажем, мотивации человеческих поступков, это дельце — что надо!

Я и сейчас считаю это определение очень удачным.

Итак, я все еще здесь. Летний сезон закончился, отдыхающие вернулись в свои городские норы. Залив опустел — не видно ни яхт, ни белых шлюпок, ни шхун, ни моторных лодок, напоминающих кометы с пенистыми хвостами. И уже начали возвращаться дельфины. Только вчера один из них вынырнул из воды и принялся с любопытством меня разглядывать. Должно быть, я не вызвала у него интереса, но и тревоги— тоже, поскольку еще некоторое время он играл почти у берега.

Все вокруг было знакомо и исполнено дружелюбия. Тишина и покой окружали неуклюжий старый дом, построенный моим дедом в девяностые годы, когда легкие деньги текли рекой, и названный «Сансет-Хаус» — «Дом заходящего солнца» (или попросту Сансет). Дом этот, с его садом, конюшней, переоборудованный в гараж, и запрудой у самой кромки моря, где кто-то много лет назад перегородил плотиной Каменистый ручей (мы с моим братом Артуром всегда считали, что в пруду том водится рыба, что, возможно, и соответствовало действительности, однако мы ни разу не выловили оттуда ни одной рыбешки), — так вот, все это— часть моей жизни, семейной традиции, он полон воспоминаний.

Даже эта верхняя веранда, где я сижу сейчас с карандашом и блокнотом на коленях, тоже несет на себе следы воспоминаний. Мой отец когда-то в молодости последовал за Тедди Рузвельтом на Кубу и в качестве награды от благодарного правительства получил тяжелейшую форму брюшного тифа. Поправлялся он здесь, как раз на этой веранде. Часами он просиживал в кресле, укутанный пледом, и проклинал всех и вся, от морских чаек и до Билла Маккинли. И его крохотный сынишка Артур, примостившись у его коленей, поднабрался таких словечек, что его трогательный лепет приводил слуг в восторг — правда, тщательно скрываемый.

(Святые небеса, а ведь Артуру уже тридцать девять! Прошло более десяти лет после его рождения, когда появилась на свет я, повергнув всех в изумление.)

Итак, Сансет… Увы, хотя дом и кажется спокойным и дружелюбным, он никогда уже не будет для меня таким, как прежде. Стоит мне поднять голову, как я вижу окна комнаты Джульетты, теперь наглухо запертые, а рядом— комнату, из которой однажды вышла Хелен Джордан— вышла, чтобы больше никогда не вернуться.