Стена десятых

Туман как бы отодвинул от поселка заводы, срезал макушки труб и омертвел. Шорохи со степи закладывали патрулям уши, белесый кружочек солнца слепил глаза, а поселок и оцепенелые цеха навевали тоску. Только с механического завода прорывались звуки работы-там чинили отбитое у бандитов оружие и доделывали машинные части для севера.

Заказ на эти части поступил давно-его привезли со съезда делегаты, а завод все тянул и тянул. Руководитель работ, большеглазый Илья Самохин, от имени завода дал поселковому совету слово, что заказ будет выполнен в срок.

Теперь это слово представлялось ему смятой и кинутой на ветер бумажонкой. Ха1 честное рабочее слово, — вот оно!

Топчи его, подбрасывай ногой. И обиднее всего было то, что слово давал весь завод, а в ответе только он, Илья.

Вот вызовут его и спросят:

«Ну, Самохий, ну, товарищ дорогой, где твое слово?»

Как он будет глядеть товарищам в глаза. Переморгает, конечно, но разве это дело?

«У-у, черти!..»

Слесаря бесили Илью: над заказом еле шевелились, а как привезли оружие, ожили: и молодые, и пожилые, и старики, — все разбирали винтовки, пулеметы, все старались и делали чудеса.

Илья ворчал, а когда оружие было починено, разразился:

— Черти! Да работай вы так, как вчера и сегодня, над заказом, все давно было бы запаковано! Товарищи тоже, пролетарии! Там, может, дело какое без частей стоит, а вы чешетесь…

— Чего кричишь?

— А кому же кричать на вас? Душа вся болит…

— Ага-а, так ты в душу шило для веселья загоняешь?

Слесаря отругивались, отшучивались, а под конец толкнули к Илье старого Гудимова:

— Протри ему глаза!

Гудимов растерялся, но Илья привлек его к себе:

— А ну, ну, какими штуками вы мне глаза собираетесь протирать?

— Какие тут штуки! — отмахнулся Гудимов. — Тут напрямки надо говорить. По глупости мы этот заказ для Москвы доделываем… А так, ты погоди, не егози… Привезли заказ, мы сразу заготовку сделали, обточили, обстрогали. А почему? Дорога на Москву была. А где теперь эта дорога? Ага-а! И выходит, что ворогам мы делаем все это. Мы сделаем, а они захватят. Вот… Говорил я своему Володькв, так разве ж он может понять? Он меня трусовером обзывает и трещит свое: наш, дескать, Щербак с отрядом уже станцию занял, вагонов, паровозов достанем, погрузим, поставим на состав ребят с пулеметами и прорвемся к Москве. Чепуха это, глупость! Вот и не работается…

Илья слушал и в удивлении переминался: как он не заметил, что весь завод мыслью носится по степи, перекидывается в Москву, перелетает за Волгу, в Сибирь и думает, что напрасно он стучит молотками, что, пока вокруг вьются полки, шайки, банды, не работать ему.

Илья думал, только он не знает покоя, а оказывается…

Он схватил Гудимова за рукав и загорячился:

— Верно, сам вижу, а только скажи ты мне, чего ради мы в прятки играем? Пойдем в Совет и скажем правду.

— Что ты! — замахал руками Гудимов. — Осрамим завод, проходу не дадут нам.

— А тянуть будем, так не осрамимся? И войди ты в мою шкуру: ваше дело вроде б сторона, а я сна лишился.

Вы ж впрягли меня в это, а теперь в кусты?..

Гудимов оглянулся и зашептал:

— Погоди, можно иначе. Давай готовые части смазывать, паковать да прятать их пока что в землю. Ребята увидят, что не на шею себе делаем, и подтянутся. А там дорога очистится, мы — раз-два — и отправим. А? Только потихоньку надо…

Слова Гудимова обрадовали Илью: «В самом деле».

Он стал решать, где рыть ямы, но к нему подошел сын, веснушчатый Сема, и спутал его мысли:

— Ох, папаш, видно, регулярные идут…

— Не болтай пустяков, — заворчал на него Илья. — Что такое? И не тяни… Ну?

— Не «ну», а стороною сот десять солдат прошло. Все в заграничных ботах, казаки на свежих лошадях, орудия с ними, автомобили. Все телефоны перерезали. Похоже выступать нам придется.

Илья оглянулся и сердито оборвал Сему:

— Тссс, молчи, не тревожь мне до вечера людей.

Слышь?! Нам тут дело одно надо сделать. Иди, да тес…

С завода Илья вышел в сумерки и столкнулся с невестой Семы, Женькой.

— Не ушел еще Сема?

— А вот узнаем, только не реви, сделай милость, а то у нас все шиворот навыворот: один драться идет, а тот, кто сто лет хлеб переводить будет, ревет над ним.

Сема и Витька ужинали. Жена сидела в. тени шкафа и сквозь жидкий свет лампочки глядела на них. Илье сразу же ясно стало, что она в столбняке горя, и он спросил:

— Ну, Сем, как дела?

— Похоже, выступаем. Все отряды наготове, патрули усилены. Ух, и жара будет! Белые озлились, к нам подмога идет.

— Давно бы надо ей притти. Надо со всех сторон бить гадов, а то они исподтишка больше крови из нас выпустят.

Сема поглядел на Женьку и заторопился. Жена налила Илье супу, отрезала крохкого от пшена и кукурузы хлеба и просипела:

— Сем, соснул бы.

— На привале высплюсь, не вима на дворе.

Все следили, как Сема надевает ватную жилетку с рукавами и прилаживает сумку и напоясник с патронами. Это как бы мешало ему, он волновался и, сняв с гвоздя винтовку, на ходу кинул:

— Зайду еще, а если тревога будет, подамся на сборный пункт. Идем, Жень.