Стань моей истинной

Марика

— Да что за невезенье-то, а?

Я печально вздохнула и, достав из сумочки влажные салфетки, нервным движением обтёрла прилипшую к кроссовкам жидкую грязь.

Грязь, кстати, была повсюду. И я бы не сказала, что это так погода с дождём подвела. Дело совсем не в ней, просто некоторые особо торопящиеся домой индивиды в моём лице решили немного сократить путь и свернули в узкий переулок.

Практически сразу я об этом пожалела. Наверное, когда-то асфальт здесь всё-таки подразумевался, но было это во времена молодости моей бабушки, а может, и прабабушки.

В своём нынешнем состоянии переулок выглядел как после бомбёжки: ямы, рытвины, грязь, мусор, непросохшие после дождя лужи…

— Бр-р-р, за что Ты надо мной так издеваешься? — вскинув голову вверх, спросила я.

Вопрос был риторический. Я знала, что Он мне не ответит. Но спасибо и на том, что хотя бы слушает. И, надеюсь, видит.

Он всегда мною гордился, говорил, что я вырасту удивительной красавицей, и за мной будут толпами ходить женихи. Я смеялась и бежала к зеркалу. Мягкой расчёской приглаживая растрепавшиеся каштановые кудри, я рассматривала тёмный разлёт бровей, зелёные глаза с маленькими вкраплениями-точечками, чуть вздёрнутый нос и аккуратные губки-бантики.

А после, расставив руки, бежала обратно. Он ловил меня в объятия, щекотал, целовал в мягкие щёки и шептал, что я Его маленькая любимая девочка, его сладкая доченька. Много позже я поняла, какой счастливой была моя жизнь раньше.

Стряхнув непрошеные воспоминания, я огляделась и обошла недонесённый кем-то до мусорных баков полуразвалившийся пакет, а затем аккуратно перепрыгнула небольшую лужу.

— Серый, смотри, какая у нас тут фифа скачет! А на мне так можешь?

Услышав эту тираду, я вздрогнула и обернулась.

— Я не ищу неприятностей. Идите, куда шли, — в пустом переулке мой голос звучал приглушённо и даже почти не дрожал, хотя истерика уже подкатила к горлу.

«Дыши, Ма́рика, дыши, — мысленно повторяла я про себя. — Ничего страшного. Это же обычная шпана. Они далеко, а до конца переулка всего пара десятков метров».

Повторяя про себя эти слова, как мантру, я сделала несколько осторожных шагов в сторону выхода. Гопники переглянулись и рванули ко мне. Почти не сомневаясь, что ничем хорошим это не закончится, я развернулась и побежала.

Несколько шагов, чужое дыхание в затылок, резкий рывок за запястье, глухой удар всем телом о кирпичную стену — и всё, мою жизнь можно считать конченой. Я знала, что будет дальше.

О намерениях парней свидетельствовали их наглые руки, которые рвали на мне тонкую летнюю блузку и расстёгивали пуговицу на джинсах. Все их действия сопровождались неприличными возгласами:

— Ха, Дэн, глянь, у малышки красный лифчик! Ты же любишь красный, Дэн?

— А на труселя дашь глянуть, цыпа? А под труселя?

И гогот, жуткий издевательский гогот.

Я не кричала, просто не могла. Горло сжал такой спазм, что не было возможности даже нормально вдохнуть.

Всё повторялось! Весь когда-то пережитый ужас, тщательно похороненный в самых глубинах сознания, возвращался, накрывая тягучей волной, выжигая кислород из лёгких и сбивая с ног.

Колени подогнулись, руки затряслись, в голове разлился вакуум. Не было ни единой трезвой мысли, ни одной разумной идеи, ни-че-го!

Только память услужливо подсовывала воспоминания пятилетней давности, а визгливый голос матери кричал в голове:

«Сука, это ты виновата! Ты! Ты его соблазнила, вертихвостка! Дрянь!»

А я только плакала, прижимала руки к груди, пытаясь унять нарастающую тупую боль и шептала:

«Мамочка, прости меня! Я не виновата!»

В этот момент моего отчима под конвоем выводили из зала суда. Двадцать пять лет строгого режима. Для пятидесятилетнего мужика — это почти как смертный приговор. Если он выживет и выйдет из тюрьмы, то от жизни у него уже почти ничего не останется.

Если бы папа был жив, то всё в моей жизни сложилось бы по-другому. Но папы не стало, едва мне исполнилось одиннадцать. Он не умер и не погиб. Он просто пропал. Ушёл в очередной раз сдавать кровь и не вернулся. Мама сказала, что папы больше нет, и эту тему я никогда не должна поднимать.

Один раз она проговорилась соседке, что получает какие-то деньги, якобы по потере кормильца. Но видимо, сумма была недостаточной для безбедной жизни, потому что спустя всего два года мама нашла себе нового «кормильца».

Своего отчима я боялась с первого дня, как он появился у нас. Мне тогда было тринадцать, и у меня как раз начала меняться фигура.

Частенько, когда мама не видела, отчим пытался меня ущипнуть или прижать к себе. При этом он тяжело дышал и странно смотрел. Сказать матери о домогательствах я стеснялась, хотя она итак видела, каким масленым взглядом он меня периодически окидывал.