Спуск

Он напружинился, готовясь встретить землю, которая наплывала снизу-спереди. Еще раньше, пересекши шестнадцатую опору, он подобрал под правую руку лыжи и палки и левой рукой обхватил штангу, на которой висело кресло. Земля приблизилась. Ноги некоторое время скользили по грязному вытаявшему снегу, затем он перенес на них опору всего тела и резко повел левой рукой взад и вбок, освобождая кресло, и оно, описав дугу вокруг его тела, раскачиваясь и громыхая о стенки ограждения, устремилось, увлекаемое тросом, под натяжной барабан и дальше к верхней посадочной станции, где его уже дожидалась девушка в большом городском пальто с песьим воротником, так не гармонировавшим с этим солнечным и спортивным миром. Он сделал несколько шагов вправо, освобождая место схода, и поднялся по снежной насыпи, что окружала верхнюю станцию подъемника. На ней находилось несколько человек, развязывавших лыжи, заматывавших крепления и просто ожидавших товарищей.

Он сбросил на снег свои черные лыжи и огляделся. Слава и немного вверху как круглый пожарный бассейн выглядывало приземистое здание кафе, в котором, он знал, царствуют Светлана и Наташа и два взъерошенных кота, и в котором стена прямо против входа украшена обломками лыж, а внутри сидят туристы, вытянув ноги к окну и потягивают густое черное кофе, сваренное не в кофеварке, которая уже три года стоит поломанная, блистая своим никелем, но кофе все равно вкусное, и туристы медленно его прихлебывают, и смотрят по направлению своих ног через окно на белое двугорбие Эльбруса, и он еще зайдет, и тоже выпьет черного кофе, и поболтает со Светой и Наташей о местных и московских новостях, и о их сонных котах, но сейчас ему хотелось хорошо осмотреться, и хотя он знал этот вид, и знал, что вряд ли какие могли произойти изменения за такой неисторический период как один год, но он чисто вспоминал этот вид в Москве, и это был его первый подъем, а затем предстоит еще много подъемов за пятнадцать долго ожиданных дней, и потом он уже не будет смотреть вокруг, а будет сразу бросаться вниз, но это его первый подъем, и он хотел в полной мере вдохнуть первые впечатления после долгой весны, лета и осени.

Он перевел взгляд по направлению невидимых траекторий внимания, истекавших из кафе, и обласкал взглядом белые и чистые вершины Эльбруса. Лишь внизу, в районе приюта одиннадцати, видны были обнажения скал. Отсюда они выглядели как ряд черных точек. Он скользнул вниз в долину, которая начиналась от Азау, дальше или маленькие домики и среди них рифленые параллелепипеды гостиниц. Долина поросла елью и спускалась вниз по течению Баксана и уходила вправо. Взгляд, вытягиваясь от уходящего вниз ущелья, процарапал находившуюся перед ним часть трассы, на которой двигались и неподвижничали точки лыжников и резко оборвался… и прошел сквозь него, назад, и очертил дендритоподобную структуру Донгузаруна, невидимую отсюда за перегибом склона, но он уже успел насладиться ею, когда ехал на подъемнике. Все было по-прежнему, и все было хорошо. И над всем этим знакомым и любимым великолепием царствовало Солнце, и царствовал снег — две химически чистые субстанции, наполнявшие сердце восторгом и кровь ультрафиолетом.

Будем как Солнце — оно молодое, нежно ласкать огненные цветы, воздух прозрачный и все золотое. Счастлив ты? будь же счастливее вдвое… — начали вздыматься стихи, но он оборвал их и стал возиться с креплением. Пока он завязывал свои старые вытянувшиеся ремни, мимо проскочило несколько знакомых ребят, вставших раньше его и делавших уже по второму и третьему спуску. Все они кричали — Привет! — и — Как дела? — и он всем отвечал — Хорошо! — и тоже спрашивал — Как дела? — но они отвечали не так дружно, некоторые говорили Ничего — и он подумал, что это уж их дело, если им не так хорошо, ему лично очень и очень даже хорошо, и это слово, ласковое и мягкое, как бы обволакивало его и заставляло поминутно улыбаться и искать ласк солнца, подставляя под него свое лицо.

Защелкнув скобы, он выпрямился и попытался покрутить ногами в ботинках, проверяя, не слишком ли слабо затянуты маркера. Слабые маркера — тоже мало радости. Если уж на солидной скорости вылетит лыжа, то перелом получить не хуже, чем от перетянутых маркеров. Он знал, что никогда не застрахован от переломов, но в этом знании, как он полагал, и лежит один из секретов прелести этого занятия, чтобы дойти до грани перелома, чуть-чуть его перейти, закрепиться и еще немного отодвинуть эту грань перелома и грань страха.

Осторожно соскальзывая, он спустился немного вниз, потому что начинать с самого начала он с первого раза не решился — сверху было очень узко и торчали камни.

Теперь перед и под ним лежала верхняя и наиболее приятная часть трассы, которая шла широкой и пологой другой вокруг гряды лежавших впереди камней. Он оттолкнулся.