Спокойной ночи, ночь

Ему нравилась эта игра. Он умел, не задумываясь, произносить слова наоборот. Даже длинные и сложные слова: ОВТСЕЧИРТКЕЛЭ, АКЙОРТСЕРЕП.

Он шёл по улице и выворачивал наизнанку всё, что попадалось на глаза. КИРАТС С ЙОМКУС. Вот АЦИВЕД С ЙОКЧАБОС. А вот бредёт, шатаясь, КИЛОГОКЛА.

Его взгляд перебирал прохожих, как карточную колоду и вдруг наткнулся на неё. Это была дама. Треф.

Её звали Ленкой. Или Иринкой. Эти два имени ему особенно нравились. АНЕЛ. АНИРИ. Эти имена и наоборот звучали, как музыка. У неё были светлые волосы. Очень светлые. Природная АКНИДНОЛБ.

Сначала она шла впереди, потом он обогнал её. Остановился, чтобы прикурить, косясь на неё. И тут же понял, что отныне и навсегда Анири (или Анеле) стала ЙОННЕВТСНИДЕ.

Он даже не стал задумываться над тем, плохо это или хорошо. Он ведь не хотел менять свою жизнь. Она ему нравилась и такой: работа, семья, отпуск у тёщи в деревне. Может быть, в тот момент ему просто надо было закрыть глаза, постоять несколько секунд, дождаться, пока Анеле не затеряется в толпе, — и продолжить свой беззаботный путь, своё плавание.

Эти мысли промелькнули и исчезли. Он стоял столбом и глядел на неё во все глаза. Блондинка тоже остановилась и тоже взглянула. Взгляд был очень серьёзным. Она глядела строго, как учительница. Нет, как завуч. Посмотрела— и пошла дальше.

Он понял, что она может исчезнуть, пропасть навсегда, и задохнулся от внезапного сердцебиения. Потому, что она может исчезнуть, а он останется жить здесь, в этом дне и в этом пространстве, навсегда, навсегда… И ещё он вдруг понял, что живёт не так, совсем не так, как надо. Вот уже много-много лет. Он живёт спокойно. Да, слишком спокойно. Он может спокойно прожить свою спокойную постылую жизнь, пока жизнь плавно не перейдёт в смерть.

(Спустя три недели, когда он ударил Анеле тяжёлой чугунной сковородкой в висок, он тоже ни о чём не думал. Всё происходило само собой. Он ударил, она отлетела к стене, ударилась головой, лицо её стало белым, как кафель, о который она ударилась. Она сползла на пол, легла на нелепо подвёрнутую руку. Голова откинулась. Будто сломалось что-то внутри. Как у куклы.

Он уронил сковородку и присел рядом. Сквозь шум в ушах он что-то говорил ей, пытался перекричать нараставший внутри него вой, а потом стал бинтовать ей голову. Руки ходили ходуном, он не смог перебинтовать толком, и когда взял её на руки и понёс к дивану, конец бинта, чёрный от крови, чертил по полу тонкую полоску. Будто трещина прошла сквозь дом. Нет, сквозь жизнь, разломив на две половины, как хлеб, время и пространство. Анеле лежала на диване, всё в той же безжизненной позе, а он стоял рядом. Стемнело за окном. Он стоял по пояс в тёмной воде Ахеронта и обеими руками держал вырывавшуюся узкую лодку, прямоугольную, из досок. Анеле была в белом платье. Глаза были закрыты. Она должна была плыть. А он не пускал, хотя течение рвало лодку из рук, прямо выворачивало руки, но он крепко стоял, и чёрные волны не могли сбить его с ног.

А потом стемнело совсем, и ему казалось, что вокруг, на тёмной воде, качается множество похожих дощатых лодок, и в каждой лежал то старик, то юнец, то женщина, то ребёнок. Они плыли во тьму, к тому берегу, на котором кончаются воспоминания. И тогда он отпустил её. Пусть она плывёт с миром. Кто он такой, чтобы нарушать законы жизни и смерти?.. Он сказал: «Плыви!»).

В тот субботний день он пришёл домой, побросал в чемодан одежду и кое-какие книжки и сказал жене:

— Я пошёл.

Она не ответила. Она сделала вид, что ей наплевать. Она часто так делала. Так часто, что ему и в самом деле стало казаться, что ей на него глубоко наплевать.

Потом он, конечно, пару раз возвращался. Один раз даже ночевал — полночи ждал, когда жена соизволит подойти к нему — он спал отдельно, на кресле, — но она не подошла. И вообще не говорила ни слова. Она была гордая, как сам Сатана.

И тогда он ушёл окончательно. Он жил на квартире знакомого, уехавшего в какую-то дурацкую экспедицию — интересно же людям кормить гнуса два месяца, копаясь в болоте! Квартира была однокомнатная, на девятом этаже. К вечеру она накалялась до того, что нечем было дышать. Не помогала открытая настежь балконная дверь и плотно задёрнутые тяжёлые шторы. К тому же вода редко доходила до девятого, только ночью. Но это его не очень беспокоило: всё равно спать в такой духоте он не мог. По ночам он наливал воду в ванну и в кастрюли, и подолгу стоял на балконе, глядя на город и звёзды.

Он познакомился с Анеле. Это оказалось проще, чем он думал. Всё вообще оказалось намного проще. Она приходила к нему, а он — к ней. Почти две недели они вели жизнь странную, полную неожиданных радостей, жизнь двух влюблённых, из тех, что живут долго и счастливо, а если и умирают, то обязательно в один и тот же день.