Советские вещи

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Из-за всеобщего дефицита вещи в советское время часто становились объектом если не культа, то, по крайней мере, чрезмерного внимания. Но это не было нынешним, «потребительским» отношением к вещам, когда человеку вбивают в голову, что надо приобрести тот или иной «продукт». Наоборот, никто ничего не рекламировал, но дефицит придавал обычным вещам особый «статус», очень далекий от того, который они имеют сегодня.

На окраине Могилева, где я жил в восьмидесятые годы, был книжный магазин «Маяк» — на первом этаже трехэтажного дома послевоенной постройки, в двух шагах от троллейбусной остановки. Когда в магазине «выбрасывали» книги, там толпился народ, были очереди не меньше, чем в ГУМе. При этом район — «Рабочий поселок» — был пролетарский, заселенный рабочими завода искусственного волокна и более мелких окрестных заводов и фабрик. «Выбрасывали», конечно, «дефицитные» книги: обычные пылились на полках и были никому не нужны: белорусская литература, малоизвестные «соцреалисты», поэты второго эшелона. «Дефицитные» книги выкладывали на столах рядом с кассой. Среди них была не только массовая литература — Джеймс Фенимор Купер или Морис Дрюон. Расхватывали и Виктора Гюго, и Оноре де Бальзака. Книги стоили от двух до пяти рублей — не так уж и мало при тех зарплатах.

Книги в те годы были ценностью. Не обязательно «духовной», скорей просто вещью, предметом. Чем-то, что было принято покупать. Люди — конечно, более «интеллигентные», чем средний покупатель магазина «Маяк» — выстаивали в длинных очередях, чтобы выиграть подписку на собрание сочинений какого-нибудь классика. В магазине на проспекте Мира был отдел подписных изданий. Там на полках, за стеклом, стояли красивые тома с цифрами. Эти книги просто так не продавались — только по открытке, сообщающей, что поступил очередной том подписки. Я с завистью смотрел на корешки томов: у нас дома подписных изданий не было, родители этим не занимались, довольствуясь тем, что удавалось купить на работе через «Общество книголюбов». Через это общество распространялись «дефицитные» книги, но почти всегда с каким-то мусором «в нагрузку».

Году в девяносто третьем мне вдруг захотелось собрать свою библиотеку: благодаря «коммерческим поездкам» в Польшу у меня появились небольшие, но все же деньги. Я начал с собраний сочинений классиков — Толстого и Достоевского. Люди в те годы «дикого капитализма» избавлялись от «подписок», чтобы за вырученные деньги купить что-то более необходимое. Я уже не помню порядок цен, но стоили «подписки» недорого. За двадцатью двумя томами Толстого я приехал в двухэтажный дом в центре Могилева, чуть в стороне от главной улицы — Первомайской. Каждый том был упакован в прозрачную полиэтиленовую обложку для школьных учебников. Я видел, как пожилой женщине, продававшей книги, жалко с ними расставаться. Расстроенная, она говорила глупости: если девушка увидит у меня дома «подписку» Толстого, это сразу возвысит меня в ее глазах. Я внутренне усмехнулся: в то время девушкам было насрать на книги. Они любили «сникерсы», ликер «амаретто» и ментоловые сигареты. Я сложил книги в большую сумку, отдал женщине деньги и вышел.

С детства я знал что джинсы — это не просто штаны, а штаны «особые». Их, в отличие от остальной одежды, не покупали, а «доставали» через «базы» и ОРСы («отделы рабочего снабжения»): в магазинах их не было вообще. А после первого класса я понял разницу между джинсами «настоящими» и «ненастоящими». Мы с папой отдыхали в Гагре по «туристической» путевке — снимая комнату в частном секторе. Хозяйский сын, младше меня на год, «обсерал» мои болгарские штаны с нашивкой «Rila», понтуясь своими — «настоящими», привезенными тетей из загранпоездки. Правда, его джинсы были размера на два больше, чем надо, и он носил их на подтяжках и с заложенными снизу штанинами. Какой они были фирмы, я внимания не обратил. В восемь лет мне было не до «фирм».