Сова

Мира отложила книгу и, откинувшись на кресле-качалке, устремила взгляд вверх. Древняя липа, в летний день гудящая пчелиным роем, свесилась над ней балдахином из мелкой листвы. Сквозь густые зеленые заросли прорывались острые иголочки солнечного золота, сливаясь на песке аллеи в округлые монетки, танцующие в такт движениям ветвей. Ноздри и грудь девушки с наслаждением вдыхали вязкий медовый аромат липового цвета, ее взор беспомощно плутал в сети веточек и листьев, разыскивая выход к свободной синеве неба. Вдруг в развилках темных сучьев она заметила желтые глаза, неподвижно устремленные на нее. Огромная сова, втянув кошачью голову в покрытые перьями плечи, смотрела сверху пуговицами топазовых глаз, в которых вертикальной щелью в свете дня обозначились суженные зрачки. Явление было таким неожиданным, так расходилось с безмятежностью пейзажа и сиюминутным настроением, что Мира заслонила глаза ладонью и вскрикнула. А когда чуть погодя пришла в себя — совы уже не было.

Мира встала и медленно пошла к дому.

Смеясь над своим необоснованным страхом, она, однако, испытывала до конца дня некое внутреннее беспокойство, странное смятение мыслей и чувств. Нервная и впечатлительная по природе, она сразу же принимала близко к сердцу малозначительные случаи и, хотя категорически это отрицала, придавала им большое значение. Она не была суеверной, но принадлежала к числу тех исключительных натур, которые на основе испытанных волнений порой могут интуитивно почувствовать то, что только должно произойти. Словно эти случаи уже где-то постепенно зарождались, насыщали собой атмосферу и навязывались в виде ощущения раздраженных до предела нервов. Желтые глазища, упорно уставившиеся на нее с верхушки липы, глубоко запали в память, вызывая нелепые, зловещие мысли. Веселье общества, к которому она присоединилась на веранде, через некоторое время сгладило неприятное впечатление, и на исходе дня Мира будто забыла об этом приключении. Но когда поздним вечером она оказалась в своей комнате, воспоминание возникло снова, и тем навязчивее было оно, чем настойчивее пыталась она его отогнать.

Она затворила окна и двери, ведущие на балкон, потому что после знойного дня собиралась гроза, а, улегшись, еще долго читала в постели — но шип воспоминания глубоко вонзился в память и страницы перелистываемой книги, казалось, ежеминутно заслоняла скорчившаяся фигура мрачной птицы.

Всю ночь ее преследовали в лихорадочных снах эти пленительные зеленоватые глаза.

Назавтра и в последующие дни Мира уже не сидела под любимой липой. Она избегала этой аллеи и этого дерева, глубокие расщелины которого давали приют ужасной птице. Она читала в недавно открытом уголке на противоположном конце парка, где не было старых высоких деревьев, а над небольшим прудиком склонялись молодые и наивные зеленые ивы. И в самом деле совы она там не встречала. Однако странным ей самой казался факт, что такое незначительное событие, как явление совы среди сучьев старого дерева, произвело на нее столь сильное впечатление и что, устраняемое силой из области воспоминаний и мыслей, оно все-таки настойчиво возвращается со злобной решимостью. Особенно примечательно, Мире казалось, что эту сову с зелеными глазами — именно эту, а не иную сову, — она уже встречала прежде, будто она ее знала. Какие-то изорванные клочья туманных воспоминаний, казалось, иногда воскресали в ее памяти, чтобы безвозвратно исчезнуть тотчас, как только она пыталась мысленно собрать их воедино. Тогда все улетучивалось, и в воспоминании возникала пустота. Эти мгновения были подобны тем неимоверно редким отголоскам, будто далеких, предшествующих существований, которые порой выбрасывает на берег волна воспоминаний. Их никогда невозможно истолковать и осознать. Мира тоже была перед ними бессильной. Но по сути, не ошибалась. Сова была ей не совсем чужой. Их странное знакомство длилось уже несколько недель, хотя Мира ничего о нем не знала.

Комната Миры была на втором этаже. Она располагалась над крыльцом, посреди двух чердачных входов, и снаружи походила на отдельный домик, втиснутый в покатую плоскость крыши. Остекленные двери вели на балкон, обросший плетьми хмеля и дикого винограда. Виноград также своими дерзкими побегами набрасывался на красную чешую черепицы и вился по крыше, к башенке, что оканчивалась железным шпилем.