Сон Лилии

ам, может-быть, случалось прислушиваться к шуму камышей на речном берегу.

Стоит только закрыть глаза — и тогда правда кажется, будто камыши и плакун — трава и осока точно шумят о чем-то по-своему, точно переговариваются между собою и тоскуют и плачут…

И даже есть что-то грустное и тоскливое в том, как они наклоняются к воде, когда по ним пробегает ветер…

Долгий, тихий, грустный, монотонный шум.

Только лилии стоят неподвижно и прямо на своих тонких, стройных стеблях…

И кажется, гнутся камыши, и плакун-трава к лилиям и тоскуют о том, отчего лилии стоят неподвижно и молча, и хотят заглянуть в самую середину их белоснежных чашечек…

Отчего молчат лилии? Отчего они не поют вместе с ними эту грустную песню без слов?..

Но раз, в один тихий вечер, умолкли камыши и осока и плакун-трава…

Они умолкли потому, что одна из лилий запела свою песню…

Она была прекрасна, эта лилия, — с ярко-зелеными листьями с золотыми от солнца брызгами на лепестках…

И она пела, слегка согнув свой стройный стебель и отдав на волю течения зеленые листья… Она пела:

Лилия умолкла…

Ее листья все тянулись, увлекаемые водяными струями, в одну сторону, и в ту же сторону наклонялся стройный стебель…

Опять зашумели камыши, зашумели долгим, грустным, монотонным шумом…

Слышно было, как через равные промежутки времени тихо плескалась река о пологий берег, точно дышала.

Весь берег был в камышах, в осоке, зарос лозою и ракитами. И, казалось, в самой глуши камышей, лозы и ракит притаилась какая-то жизнь; и оттого временами вдруг зашевелят листьями ракиты и зашелестит камыш, что эта жизнь, схоронившаяся в них, тоже дышит, как дышит река, и еще не уснула и не успокоилась на ночь.

А ветра, как будто совсем не было.

И правда, на лугу не ощущалось ветра.

Только чуть-чуть шелестели листья ракит по берегу ручья.

И казалось, они шептали что-то друг другу, или кому-то о чем-то рассказывали, чего никогда, и никто не узнает в мире, ни один человек…

Или это ночь рассказывала им сказку, или убаюкивала их.

И камыш, и лоза, и белые, и желтые лилии, казалось, затихли и не колышутся, и стоят, выпрямившись неподвижно, потому что им нельзя пропустить ни одного слова из того, что шепчет им ночь… Ведь то, что она шепчет им, слетело в мир с самого неба, от самого Бога.

И поэтому они стоять так тихо, и все кругом так торжественно и тихо, — как в храме.

Зажглись первые звезды; из-за горизонта, в том месте, где должен появиться месяц, по небу разлился слабый красноватый отблеск, будто кто-то зажег там большую лампаду…

Шелест в камышах и ракитах совсем затих… Но, казалось, в воздухе еще дрожал последний отголосок торжественной ночной музыки.

По-прежнему недвижно стояли камыши и лилии. Бледный, слабый свет разлился по полю и лугу: месяц встал над горизонтом…

Чашечки лилий закрылись и спрятались в воду шепнув камышам:

— До завтра, до завтра…

И камыши тоже в последний раз прошумели в ответ:

— Покойной ночи, покойной ночи!

И кивали тихо верхушками.

Все стихло.

А во ржи, на поле, теперь громко застучали свою дробь перепела.

Вы знаете, зачем по ночам кричат перепела?

Может-быть, их нанимают бить в колотушки, чтобы пугать разный недобрый народ? Я не знаю. Но ведь правда, что они ходят по полю и отстукивают свое «спать пора, спать пора» все равно, как бьют в колотушки?

Одной из лилий в эту ночь приснился странный сон. Она была самая юная из всех лилий в речке в той местности, и, может быть, потому-то ей и приснился такой сон…

Подполз будто бы к ней большой черный рак с длинными усами, тронул ее клешней пошевелил усами и сказал:

— Эй вы!..

И опять слегка тронул клешней за стебелек, глянул вверх по стеблю и сказал:

— Эй вы! Послушайте: вы знаете, кто я?

— Кто? — спросила лилия.

— Волшебник, — сказал рак, крякнул, уперся усами в песок и стал клешней чертить на песке какие-то странные знаки. Потом посмотрел на лилию и глухо произнес, указывая ей глазами на свои знаки: