Солнечные пятна

Солнечный свет. Добрый и теплый, согревающий кожу сквозь камуфляжную сетку зеленых листьев, рябью скользящий по стенам маленькой комнаты, изгоняющий из души все печали и тревоги… Справедливый, он добирается до темных углов и закоулков, не терпит вранья и выводит лгунов на чистую воду. Его лучи иссушают, выжигают, превращают в черные угли. Нестерпимо яркий, вечный, дарящий жизнь и отнимающий ее, солнечный свет…

Летними вечерами перед закатом я обожаю сидеть на подоконнике, рассматривая балконы и окна серой панельной пятиэтажки напротив. Как только солнце спрячется за крышей, в квартирах загорится желтый свет, появятся люди, скрывающие свои уютные мирки за прозрачными занавесками. Люди, которые однажды нашли друг друга, создали крепкие нормальные семьи и застыли в любви. Люди, чье время льется в фарфоровые чашки янтарным чаем из носиков заварочных чайников…

Мне нравится сочинять истории о каждом жильце и мечтать. Облекать прилетевшие из далеких пределов вселенной мысли в неровные стихи: что еще остается бледной моли Таньке Горюновой, которую все детство стригли «под горшок», «чтоб не подцепила вшей», которая донашивала за старшим братом вещи, пока они не стали явно жать в груди, которая вдоволь наедалась конфетами лишь раз в году, когда отцу выдавали на заводе новогодний подарок в шуршащем пакетике? Впрочем, отца и брата уже давно нет в живых.

За хлипкой фанерной дверью комнаты никак не кончится затяжная гулянка, устроенная матерью и ее собутыльниками. Сильнее кутаюсь в чужую серую толстовку и машинально накручиваю на палец смоляную прядь своих ведьминских волос: стоило мне открыто взбунтоваться против «горшка» – волосы за полгода отросли до поясницы, густые и блестящие.

– Танька! Выйди, покажись! Мать зовет! – глухо нудит отчим Валя и скребется в дверь. Прошлым летом мать зачем-то расписалась с этим пожилым алкоголиком.

Продолжая разглядывать чужой захламленный балкон, грубо и громко посылаю Валюшку по матери.

– У-ух! Отродье! Ведьма… – обиженно бурчит он и шаркает обратно на кухню, к товарищам.

Такая я и есть – ведьма. Длинная, худая, но, будто по закону подлости, с бюстом, который с восьмого класса будоражит умы мальчишек: они смотрели на него с вожделением, и хорошо, что открыто уделять мне внимание считалось постыдным. Это потом, с появлением Ви и ворохом общей с ней одежды, со мной уже не возбранялось флиртовать, и одноклассники честно пытались, но… Бр-р-р! Как вообще можно?

Я жду не этого. Я томлюсь от предчувствия той любви, в которой двое навечно застывают, как в янтаре – осколке солнца. Как это уже случилось с Ви.

Она-то подобного достойна.

Ви говорит, что самыми яркими воспоминаниями ее детства были визит Деда Мороза и Снегурочки в ту зиму, когда ей исполнился год, а еще – первый отдых с родителями на горнолыжном курорте, Барби, после которой коллекция наконец была собрана полностью, светящийся в темноте неоновый лак для ногтей.

Самым ярким воспоминанием моего детства был сгоревший пуховик, упавший с веревки над газовой плитой, и последующая пробежка в школу по утреннему морозу в тонком свитере. А еще – то, как я пару недель ходила по улице в белых фигурных коньках на шерстяной носок, потому что у старых ботинок, доставшихся в наследство от брата, вдруг отвалились подошвы.

Я не в обиде на жизнь, и себя мне не жалко – разве что совсем немножко: ведь все почти наладилось, как только в квартиру этажом выше три года назад переехала Вика – Мальвина из сказки – и ее мама, тетя Анжела. Окончательно жизнь наладится, когда моя мама после стольких недель запоя снова «завяжет», как это обычно и происходит, и звон стаканов, хохот и вопли за фанерной дверью наконец на несколько месяцев стихнут.

Все будет хорошо, потому что мне всего шестнадцать, а на дворе лето – иначе и быть не может!.. И мы с Ви, в пух и прах разодетые и накрашенные, однажды вечером пойдем гулять по набережной, где встретим парня, который обратит внимание именно на меня, потому что я так жду, что и со мной случится что-то хорошее. Кто-то хороший.

Я верю в это всей душой. Я так на это надеюсь.

Вздыхаю, перестаю кусать окровавленную губу, перевожу взгляд с балконов на розовеющее над ржавыми антеннами небо и, захлебываясь от нахлынувших чувств, шепчу словно мантру:

Утром понурый Валюша оттирает с кухонного стола засохшие разводы пролитого пойла, сминает пластиковые бутылки и картонные коробки, складывает их в пакет. Туда же вытряхивает ощетинившуюся бычками пепельницу и заходится кашлем.