Солнце ближе

Прохладная вода стекала по телу, растворяя и унося с собой пышную ароматную пену. Уже почти полчаса Вика стояла под душем и никак не могла себя заставить повернуть наконец кран и выйти из ванной. Спешить, как обычно, было некуда. Такой неторопливый, даже вялый, распорядок жизни ее вполне устраивал. Некоторые подруги, яростные теоретики борьбы за права женщины, взбесившиеся от постоянной спешки, разрывающиеся между домом и работой, между мужьями, детьми и любовниками, часто не понимали ее.

— Не надоело тебе дома сидеть? — чаще других интересовалась Ленка Неверова, бывшая однокурсница, а ныне — отчаянная челночница, перебороздившая за три года все Турции и Польши вдоль и поперек. Вечные клетчатые баулы, которые она таскала на своих когда-то хрупких плечах, казались ей символом свободы и независимости от мужчин. Ленка добилась многого — заработала себе квартиру в центре города и темно-синюю сверкающую «девятку». В довесок — вечный радикулит, проблемы с почками, которые однажды сильно застудила, стоя на морозе, лопнувшие вены на ногах… На итальянской двуспальной кровати красного дерева, приобретенной за сумасшедшие, по меркам обычного человека, деньги, Ленка спала одна. Вика только пожимала плечами в ответ на ее вечный вопрос: наверное, пока не надоело…

Нежной переливчатой трелью запела телефонная трубка, предусмотрительно принесенная в ванную комнату, — закон подлости никогда не был для Виктории тем законом, которому приходилось следовать. По крайней мере в тех случаях, когда это зависело от нее самой. Она отодвинула занавеску, промокнула о полотенце мокрую руку и нажала на кнопку.

— Викуля?

Вика вздохнула:

— Я в душе, Павлик. Привет.

— Привет, моя радость. Соскучилась?

— Конечно. А ты?..

Традиционный набор фраз — словно ритуал, которому приходилось следовать практически ежедневно. Фразы повторялись с буквальной точностью изо дня в день вот уже почти два года. Диалог начинался со слова «Викуля» и заканчивался словами «Я к тебе сейчас заскочу ненадолго». Вика вешала трубку, мысленно произносила: «Скачи, мой принц» — и немного раздраженно думала о том, что принц что-то зачастил. Мог бы взять себе выходной для разнообразия, потешить в скучный и холодный вечер безутешную супругу, так сильно страдающую от его вечного отсутствия. Супруга Павлика почему-то представлялась ей грузной дамой с тремя подбородками, обвисшей и дряблой кожей на руках и толстыми короткими пальцами, всегда в вульгарном шелковом пеньюаре, который Вика однажды совершенно случайно обнаружила в сумке смущенного Павлика.

— Это — мне? — Вика держала в руках черный шелк, с ужасом пытаясь подсчитать количество шифоновых оборок на декольте в форме сердечка.

Павлик молчал, широко раскрыв свои небесно-голубые глаза и робко хлопая короткими белесыми ресницами.

— Тебе нравится?

— Мне? Ты считаешь, что мне может это понравиться? Я же сто раз просила тебя ничего не покупать самому…

И в этот момент она вдруг вспомнила: Павлик еще вчера говорил ей о том, что у супруги ожидается день рождения. Ситуация прояснилась, и с того дня тучная дама с тремя подбородками была мысленно обряжена в этот чудовищный пеньюар. В этом наряде она и продолжала жить в Викином воображении, впрочем, всплывая достаточно редко и никаких эмоций не провоцируя.

Диалог плавно приближался к своему финалу, но на этот раз вместо традиционного «я к тебе заскочу» последовала внушительная пауза.

— Вика, — извиняющимся тоном протянул Павлик, — ты извини, я к тебе сегодня заскочить не смогу…

Вика прыснула в кулак. Надо же, с точностью до наоборот… Ее молчание он понял по-своему.

— Ты обиделась, кисонька?

Вика вздохнула. До пятидесяти лет мужик дожил, а ума так и не нажил. Наверное, с мозгами просто родиться нужно, а уж если их нет, то никакие два высших образования не спасут.

— Я не обиделась, я встревожилась, — ответила Вика, чувствуя, что ситуация становится забавной в силу своей нетрадиционности. За два прошедших года такое случалось очень редко… — Ты меня разлюбил?

С языка едва не слетело слово «пупсик». В последнее время ее все чаще посещала мысль о том, что дальше так продолжаться не может…

Павлик минут пятнадцать вещал о своих нежных неугасимых чувствах. Вика ощущала, что мокрое тело начинает замерзать в прохладной ванной, и снова направила на себя теплые струи. Павлик наконец перестал извиняться, и Вика, сложив губы бантиком, звонко чмокнула в трубку, что означало пламенный поцелуй.