/Soft/Total/ Антиутопия великого западного пути

Лекция пролетела как обычно, на автопилоте. Студенты наперебой задавали вопросы, иногда по делу, но чаще на отвлеченные темы. Дима, новый декан истфака, посетив однажды занятия, пришел в восторг от столь бурной активности аудитории. Пару раз он даже посылал молодых преподов на лекции ПалСаныча — перенимать тайны профессии. И там было чему поучиться.

Многолетняя практика отшлифовала мастерство до совершенства. Прочитать положенный блок, отвечая попутно на вопросы, поблагодарить за внимание и попрощаться — ровно перед звонком, секунда в секунду — наскоком такого не добиться. На настройку внутреннего метронома нужны годы.

Собственно, в этом и была причина активности студентов. Каждый новый курс мечтал расстроить этот метроном умело расставленными и дозированными вопросами — а вдруг профессор собьется, заспешит или отстанет. Эта игра азартна; а социальная история — разве она может вызвать у кого-то интерес?

Сегодня, как и всегда, победили опыт и мастерство. Попрощавшись со студентами, ПалСаныч вышел из аудитории. На кафедре сидел врач скорой, заполняя бумаги.

— Кто сегодня? — спросил ПалСаныч у секретарши.

— Селиванов. Госпитализирован. Кто бы мог подумать, ведь совсем молодой…

Что госпитализирован, она могла бы и не говорить. И без того все ясно, скорую просто так не вызывают.

Декан передал врачу заполненный бланк и повернулся к ПалСанычу. Диме было где-то около сорока, он был слегка одутловатый и весь какой-то выцветший и прилизанный. На лацкане пиджака бликовал серебристый прямоугольник значка «Административный резерв». По возрасту Дима не совсем подходил для своей должности, и ПалСаныч первое время испытывал дискомфорт, составляя ежедневные служебные записки — непривычно было обращаться к декану на ты и без отчества. Но в общении с мужчинами младше пятидесяти обращение на Вы, как и упоминание отчества, настоятельно не рекомендовались.

Конечно, если бы не резерв, Дима не возглавил бы факультет. Но что бы там ни говорили, он действительно был умен. Умен, практичен и ухватист.

— Добрый день, ПалСаныч, — улыбнулся Дима, и лицо его как будто расплылось. — А я Вас ищу.

— День добрый, Дима, — кивнул в ответ ПалСаныч.

— Ко мне сегодня заходила аспирантка с кафедры управления, почему-то она хочет защищаться у нас. И чтобы Вы непременно стали ее научным руководителем.

— Почему я?

— Говорит, читала Ваши статьи, ходила на лекции. Теперь рвется именно к Вам.

ПалСаныч на мгновенье задумался — но нет, не вспомнил ничего необычного. Если и была, то вопросов не задавала, сидела тихо где-то в последних рядах.

— А кто она, не в курсе?

— Маша Эпштейн, кафедра управления. Больше ничего не знаю. Темная лошадка. Но зато симпатичная, — Дима опять расплылся лицом. — Да сейчас сами увидите. Она ждет Вас в семерке.

И, пригасив улыбку, добавил чуть тише:

— Надо брать, ПалСаныч. Статистика, Вы же понимаете.

ПалСаныч не спеша подошел к седьмой аудитории. Настроение было отличное; приятно, что кто-то еще читает твои работы, особенно если этот кто-то — симпатичная девушка. Хотя Дима мог и слегка преувеличить, и даже не слегка — у него здесь свой интерес.

Маша стояла у раскрытого окна; чуть наклонившись и опершись о подоконник, она разглядывала что-то внизу. ПалСаныч смотрел на нее против солнца. Ветерок чуть заметно шевелил прямые светлые волосы, и солнечные лучи проходили сквозь них каким-то нереальным сиянием. ПалСаныч сделал еще шаг, и наваждение рассеялось. Услышав скрип половиц, Маша повернулась и пошла ему навстречу. Еще ослепленный внезапной солнечной вспышкой, ПалСаныч не мог разглядеть ее лица. Маша проявлялась как-то постепенно — длинные загорелые ноги спортсменки, короткая юбка, тонкая талия, небольшая грудь. От девушки так и веяло упругостью и здоровьем; при взгляде на нее почему-то сразу представлялись залитые солнцем теннисные корты. Наконец проявилось и лицо — и да, оно соответствовало. Жизнерадостная сексапильная спортсменка, хоть сейчас на рекламу. Это неприятно кольнуло — девушек такого типа ПалСаныч не интересовал даже в молодости, у них был свой круг таких же загорелых спортивных юношей. Благодушное настроение растаяло, жизнь вернулась в обычное рутинное русло.

Зрачки адаптировались, и ПалСаныч заметил на лацкане Машиного жакета значок резерва. От внезапной радости не осталось и следа; темная волна раздражения поднялась, стирая чудесный миг, внезапный свет и золотую вспышку волос. ПалСаныч недолюбливал резервистов; да и кто их любит. — Ну, Дима, удружил! Чтоб тебе, клоуну, весь день икалось.

— Здравствуйте, ПалСаныч! Я Маша. Дима Рогов должен был Вам сказать…

— Здравствуй, Маша. Да, Дима должен был мне сказать. Но не сказал.

— Но ведь Вы здесь? — Маша удивленно вскинула выгоревшие брови.

— Он должен был сказать, что ты из резерва.

— А это имеет значение?