Собачья работа

Секретно. Экземпляр единственный

для служебного пользования.

Рекомендуется к прочтению

последним романтикам, мечтающим

о работе в уголовном розыске,

если, конечно, такие еще есть.

Максаков снова проснулся от слез. Не шевелясь, он лежал в темноте, прислушиваясь к рваному крику чаек за окном и чувствуя, как соленые дорожки сбегают по щекам. Темнота ласково обволакивала запахами пыли, зимы и пронзительной безысходности. Он уже давно не боялся таких пробуждений и тихо лежал в холодной постели, не пытаясь понять причин захолонувшей, в которой раз, смертной тоски, детского ужаса и необъяснимого предчувствия скорой беды. Часы показывали десять минут восьмого. На кухне что-то тупо-жизнерадостно бормотало радио. Снаружи неровно потрескивал двигатель прогреваемого автомобиля. Он лежал и ждал чего-то, сам не зная чего, но подсознательно ощущая, что это будет что-то важное и неотвратимое. Телефон в прихожей нерешительно брякнул, подумал секунду и разразился истерической трелью. Звонки рикошетили от стен пустой квартиры и били в сердце острыми тревожными иглами. Глубоко вдохнув, он откинул одеяло. Холодный паркет нестерпимо покалывал ступни.

— Да?

— Миш, извини, что разбудил, — голос начальника ОРО Игоря Аверьянова действительно звучал виновато, — у меня дочка с ушами всю ночь промучалась, Танька в рейсе, а я «от руки» сегодня. Выручи. Я за тебя в любой день отстою.

По голому телу Максакова ледяными букашками разбегались колючие мурашки. Вечером он забыл закрыть форточку и теперь видел, как ходит ходуном занавеска от порывов зимнего ветра. Выходить на дежурство в пятницу мучительно не хотелось.

— Я теперь только седьмого, в Рождество, — выдавил он.

— Нет проблем! Как скажешь, только выручи! Я всех обзвонил, но никто…

— Ладно, договорились, — Максаков окончательно замерз, — за седьмое.

Нырнув в еще теплую постель, он блаженно закрыл глаза, думая, что если не завтракать, то у него еще есть полчаса, а если не бриться — все сорок минут.

Машина завелась с третьего раза. Синяя «копейка» несколько раз удивленно пискнула подсаженным аккумулятором, фыркнула и утробно заурчала. Максаков осторожно отпустил педаль сцепления и, выбравшись из кабины, принялся соскабливать лед с лобового стекла. Со стороны залива дул пронзительный морозный ветер. Небо было черным, с синими утренними прожилками. Казалось, что серая бесснежная зима заключила город в стылый, тяжелый панцирь. Раньше Максаков не любил Васильевский, хотя проучился здесь целых пять лет и, лишь переехав полгода назад в пустующую квартиру друга на Морской набережной, начал к нему привыкать. Он постепенно проникся грустным очарованием заброшенного Смоленского кладбища, его перестала раздражать громада «Прибалтийской» на стыке свинцового неба и свинцовой воды.

Двигатель потихоньку нагрелся, но в салоне было еще холодно. Он вытащил сигареты, посмотрел на них и снова сунул в карман. Последнее время он старался не курить хотя бы до первой чашки кофе. Руль обжигал пальцы. Замерзшее масло с трудом позволило включить передачу. Машины двигались окутанные белыми клубами выхлопных газов. Водители отчаянно пытались разглядеть дорогу за обледенелыми стеклами. Сверкали празднично украшенные витрины магазинов. Мерцала гирляндами елка у Гостинки. Город готовился к встрече миллениума.

В дежурке было жарко и стерильно. Блестели влагой только что вымытые полы. Тихо работал телевизор. Помощник оперативного Игорь Дергун приветственно помахал из-за пульта.

— Привет! Чего так рано?

— «От руки». Вместо Аверьянова. Ты заступаешь или сменяешься?

— Заступаю.

— Отлично. А Вениаминыч где?

— В телетайпной кофе пьет.

Оперативный дежурный Сергей Вениаминович Лютиков уже переоделся в форму и с наслаждением отхлебывал кофе из огромной фаянсовой кружки.

— Угостишь? — Максаков улыбнулся и пожал ему руку.

— Наливай сам. — Лютиков кивнул на чайник.

Вениаминыча Максаков искренне любил. Спокойный, надежный, с юмором — идеальный дежурный, отличный мужик.

— А Аверьянов-то где? — Лютиков вытер рукавом кителя выступившие на лбу капельки пота.

— Дочка заболела. — Максаков подошел к окну, чувствуя, как приятно греет ладони кружка. В свете фонаря за изувеченными морозом стеклами проглядывались заиндевелые, стеклянные деревья. — Хоть бы снег пошел, что ли. Ненавижу холод.

— До двадцати семи обещали, — Лютиков поставил пустую кружку на стол, — а ты все в шляпе ходишь. Без ушей останешься.

— Я на машине.

— Ну если только.

— Доброе утро! — Высокая статная телетайпистка Лариса на ходу расстегивала рыжую шубу. В ее пепельных волосах искрился иней.

— Лара! Лара! Задай мне жара! — Лютиков помог ей раздеться.

— Сгоришь! — Она ослепительно улыбнулась своей голливудской улыбкой. Сержантская форма сидела на ней как костюм от «Диора». — Прекрасно выглядите, Михаил Алексеевич!