Смертельная лазурь

Вильгельм не находил себе места. Он чувствовал стеснение в груди, его лихорадило. И, покидая вместе с гостями зал столовой, чтобы показать им парочку новых гобеленов, он вдруг ощутил ледяное дыхание смерти. Нет, не тщеславие руководило принцем Оранским, а искренняя гордость и пьянящая радость, рождаемые произведениями искусства. Во времена нескончаемых войн, интриг и злобы душа как никогда жаждет отдыха, даруемого лишь искусством.

Сыновья Вильгельма, Мориц и Юстин, шли во главе небольшой процессии приглашенных, полукругом следовавших за наместником в Нидерландах. Далее, чуть поодаль, шествовала стража. Солдаты знали, что принц не любит, если они без толку мозолят глаза. Вильгельм был и оставался человеком для народа, не обходившим вниманием ни одного просителя, и охранники с алебардами плохо вязались с этим образом.

Принц уже собрался было показать гостям очередной гобелен, как вдруг в группе стражников послышался ропот. Капитан, командир небольшого отряда солдат, что-то возбужденно доказывал человеку, пытавшемуся пробиться сквозь охрану.

— Этот господин желает с вами говорить, ваше высочество, — пояснил капитан, указав на незнакомца. — И слышать не хочет, что вам сейчас не до него.

Приблизившись к охранникам, Вильгельм присмотрелся к виновнику переполоха. Им оказался совсем еще молодой мужчина, почти юноша лет двадцати. Поверх щегольского французского покроя сюртука накинут грубый плащ. Вообще пришелец производил самое благоприятное впечатление. Смуглый цвет лица выдавал в нем иностранца, уроженца юга Франции или Италии. Однако внешнее спокойствие нежданного гостя вводило в заблуждение. Вильгельм не мог не заметить лихорадочный блеск его сузившихся глаз и беспокойный трепет век. Было видно, что человек этот охвачен сильным волнением.

Принц Оранский самым дружелюбным тоном осведомился у незнакомца, в чем дело. Вдруг, умолкнув на полуслове, Вильгельм словно окаменел. Взгляд его застыл на руке странного гостя, которую тот вытащил из-под плаща. В руке был зажат увесистый предмет, блеснувший в падавшем из окна свете. Когда Вильгельм наконец сообразил, что молодой человек нацелил на него пистолет, последовала ослепительная вспышка, и тут же прогремел выстрел.

Принц Оранский почувствовал, как по щеке его словно полоснули ножом и у самых глаз взметнулось пламя, — от выстрела загорелись складки жабо. Опомнившись, он принялся лихорадочно сбивать огонь.

Взгляд принца невольно упал на незнакомца. Тот стоял, чуть подавшись вперед и разглядывая руку, только что сжимавшую пистолет. Пистолета не было, а вместо пальцев болтались окровавленные ошметки. Пороховой заряд разорвал ствол, изуродовав руку незадачливого убийцы.

Подбежавшие слуги принялись тушить загоревшееся платье Вильгельма, а разъяренная стража набросилась на нападавшего — солдаты остервенело кромсали его тело алебардами и саблями. Вскоре покушавшийся, неуклюже и смешно дернувшись, осел на пол.

Горящую одежду Вильгельма потушили, но боль в шее и во рту была непереносима. Принц Оранский без сил опустился на пол рядом с тем, кто только что пытался лишить его жизни, словно из солидарности с ним.

Вильгельм удивленно раскрыл глаза. За окном светало, ночь уходила. Покалывало правую щеку, и это ощущение вновь напомнило ему о неудавшемся покушении. Более двух лет минуло с того дня, когда он уцелел благодаря воистину чудесному стечению обстоятельств. Покушавшийся, как впоследствии выяснилось, испанец по имени Хуан Аурега, испустил дух под ударами алебард разъяренных стражников. В опочивальню раненого наместника в Голландии толпами сбегались лекари и врачеватели, предлагая помощь и в глубине души не веря, что Вильгельм, которому безумный испанец прострелил щеку и небо, встанет на ноги. Даже теперь, по прошествии времени, Вильгельма охватывала дрожь при воспоминании о долгих неделях, проведенных в постели, неделях безмолвия — врачи строго-настрого запретили ему говорить, — когда он, решая не терпевшие отлагательства государственные дела, вынужден был прибегать к жестикуляции или дрожащей рукой выводить на бумаге повеления.

Наместник так и не оправился от ранения, однако, не поддаваясь меланхолии, продолжал неутомимую борьбу за освобождение Нидерландов от испанского владычества. Не испытывая страха перед очередным покушением, принц Оранский откликался на каждую просьбу о встрече, от кого бы она ни исходила. Что же до короля Испании Филиппа II, то он по-прежнему не расставался с мыслью о возмездии, страстно желая поскорее устранить стоявшего у него на пути непокорного наместника.