Смех сквозь слёзы. Юморески от Чичера Колымского

(Вместо предисловия)

Благодатны наши края Воронежские. Чернозё-ём! Весной оглоблю воткнул в землю, осенью – телега выросла. Это в материальном плане. А уж про духовный и говорить не приходится. Вспомните хотя бы того же Митрофана Пятницкого. Свой знаменитый хор он собирал в наших краях. У нас в каждом дворе поют. Говорок наш к этому располагает. Говорок певучий, поэтический. Звучит примерно так ( муж жене ночью спросонок):

Манькя-яя глянькя-яя, чтой-та шуршить. Не сынок ли Федя на машине к нам едя-яя?

–Будя табе! Скажешь тожа-аа…Эт вить мышонок твой ботинок гложа-аа.

Очень ладный говорок. Оттого, наверное, у нас частушку сочинить проще простого: был бы повод, хотя бы махонькая зацепка.

Как-то мой дядя с приятелем (они тогда ещё парнями были) под семиструнку репетировали частушки для концерта художественной самодеятельности. Репетируют, а по радио в известиях передают: ”В Советском Союзе запущен спутник с собачкой на борту”. Дядин приятель тут же подхватил:

“До чего дошла наука!

В небесах летает сука”

В общем, вы поняли, в каких краях я родился. Куда не кинь – сплошные таланты: Через правое плечо плюнешь, то попадёшь в поэта; через левое – в композитора. Как ни крутись, даже если ты и не хочешь,– ты обречён быть талантом. Лично мне жизнь сулила быть знаменитым поэтом, но одна заковыка помешала этому.

Уже в начальных классах я стал сочинять стихи. Плохие ли, хорошие ли – судить не берусь. Сочинил как-то очередные стихи, переписал их на чистый лист и решил послать в “Пионерскую Правду”. Послать- то можно, только сначала кто бы ошибки в них исправил. ( Грамотей-то я до сих пор никудышный!) На перемене между уроков шмыгнул в кабинет директора.

–Стихи!.. Это хорошо,– одобрил меня Ким Григорьевич, директор наш.– Стоящее дело! Не всё же баклуши бить целыми днями.– Помолчав немного, читая стихи, добавил,– иди, я проверю ошибки и принесу.

На уроке математики он вошёл в наш класс. Видать Судьба так распорядилась, что речь о моих стихах зашла именно на математике. Перед этим уроком на большой перемене со мной произошёл инцидент, о котором вы узнаете чуть позже.

Как только Ким Григорьевич вошёл в наш класс, у меня где-то под ложечкой сразу похолодело, словно я мороженного переел. Нутром почувствовал,– не ко времени я затеял дело со стихами. Нужно было денёк, другой погодить. Говорить о моих стихах на математике при учителе Иван Михалыче?!? У этого человека не язык, а бритва,– не почувствуешь, как обреет под ноль (хвать, хвать, а ты уже лысый!). Нет, не ко времени я со своими стихами.

–Ребятки,– между тем, обратился к нам Ким Григорьевич. Жестом руки успокоил учеников, давая понять, чтобы мы садились.– Я всегда считал, и буду считать, что вы замечательные люди,– директор наш был слегка романтик. В своих речах любил “подъезжать” издалека.– Не знаю, кто кем из вас станет, но уже сейчас некоторые, сидящие среди вас…– и так далее и тому подобное говорил директор. Прочитал стихи, не называя автора. Сказал по поводу газеты. В классе воцарилась тишина. Иван Михалыч, от удивления уронил на пол деревянный циркуль, глядя на директора не мигающим взглядом. Вскоре ребята оживились, кто-то даже захлопал в ладоши, стали оборачиваться друг на друга, искать глазами, кто бы мог написать стихи. Под одобряющие голоса класса Ким Григорич назвал-таки автора, то есть меня.

Последние слова, будто электрическим током выпрямили сутулую фигуру Ивана Михалыча. Он круто изменился в лице. Подошёл к директору, взял листок со стихами. Он не читал их, а медленно и основательно обнюхивал каждый уголок бумаги, вертел в руках лист и так, и эдак и снова обнюхивал. Поведение учителя математики заворожило ребят. Директор застыл в немой позе.

–Нет!– покачивая отрицательно головой и продолжая обнюхивать лист бумаги, произнёс Иван Михалыч.– Эти стихи…нюххх- нюххх… не напечатают… нюххх-нюххх… в газете…

Почему?– спохватился директор, забрал у Ивана Михалыча стихи и тоже стал принюхиваться к бумаге в явном недоразумении. А учитель математики, как всегда в таких случаях, чтобы не заметили на его лице чудачество, отвернулся к доске, стал рисовать циркулем геометрические фигуры. Мол, моя хата с краю, ничего не знаю,– судите сами.

–Почему?– в недоумении твердил Ким Григорьевич. Ученики, как галчата, рты порасскрывали- ничегошеньки не понимают. Больше всех, конечно, переживал я … и не только по поводу стихов.

Иван Михалыч, выдержав актёрскую паузу столько, сколько этого требовали обстоятельства, быстро метнулся от доски к столу.