Случай в парке

На синем знойном небе ни облачка. Весь август не было дождя. Засуха изнурила парк. Трава на газонах выгорела дотла. Пересохшая земля потрескалась, покрылась толстым слоем бурой пыли. Из нее торчат редкие желтые травинки — словно языки грешников, изнывающих в адском пекле. Томимые жаждой деревья сбросили листву. Она сухо шелестит, когда налетает ветерок. И лишь кое-где на монотонной серой глади, подобно редким островкам, поднимаются клумбы с цветами, которые продолжают поливать по распоряжению городских властей, пекущихся о том, чтобы столица и в жару не утратила приличного вида.

Огромный парк оцепенел под палящим солнцем. На середине озера одиноко покачивается плавучий домик для птиц, мутная вода мягко плещется о его борта. За темно-синими камедными деревьями на холме краснеет черепичная крыша собора. Вид у собора таинственный и жутковатый, он напоминает замок графа Дракулы[1]. А над ним с молодой дерзостью взмыли современные крепости — здания министерств; в сотнях окон пылают солнечные зайчики.

К востоку от парка за широким шоссе распростерся город, похожий на дремлющего дракона, чрево которого битком набито глухо урчащими автомобилями.

Из парка видны хмурые циферблаты часов на зданиях парламента и ратуши. Каждый час они бьют одновременно, регистрируя пульс усталого города и укоряя тех, кто валяется в парке без дела: пора, мол, браться за ум, приносить пользу обществу. Призывы их остаются без ответа. Лишь изредка кто-нибудь вскочит на ноги, щурясь, поглядит на огромные стрелки и, стряхнув травинки и пыль, смиренно и понуро поплетется к шоссе, пересечет его и исчезнет в лабиринте городских улиц. Иные же, с вызовом задрав голову, обругают назойливый звон, повернутся на другой бок и заснут снова. Видно, если им и надо бы куда пойти, их туда не очень-то тянет.

На шоссе ревут моторы, визжат тормоза, рыдают кареты «скорой помощи» — тщатся обогнать смерть. Где-то неподалеку натужно гудят паровозы, зовут в дорогу. Но тем, кто в парке, податься некуда, стоп, приехали уже. Все эти звуки залетают сюда как бы из иного мира.

Пробило час дня, время распахнуло ворота шлюзов. Из министерских зданий, сметая все на своем пути, вырвался поток голодных служащих и хлынул вниз по холму, через парк, вдоль озера, мимо первого мороженщика, к восточным воротам. Второй мороженщик перекрыл было единственный выход на шоссе в отчаянной решимости во что бы то ни стало распродать сегодня свой товар. Но бурлящий поток, оттеснив его, пронесся мимо. Сегодня, как и вчера, и позавчера, клерки не купили ни единой порции мороженого.

Перемахнув через шоссе, человеческие волны разбивались о берег-тротуар и текли ручейками в разные стороны. Кто спешил к жаровням на Ривер-роуд, кто становился в очередь за рыбой с жареным картофелем, чтобы потом усердно глотать пересохшие стружки, сдабривая их водянистым томатным соусом. За несколько секунд бетонные челюсти ворот поглотили тысячную толпу. Сонный парк наблюдал это зрелище с подчеркнутым равнодушием. Парк знал наперед: через час начнется отлив.

А пока дорожки опустели, только на выгоревших лужайках осталась горстка бедолаг безработных. Ветер, подымая пыль, гнал опавшие листья через шоссе в гудящий город. Мороженщик, точно прокаженный, все позвякивал колокольчиком.

Голые, облетевшие деревья почти не давали тени, но люди по привычке искали под ними спасения от зноя. Худой небритый старикан, присев под куст, царапал обгоревшей спичкой какие-то цифры на черной сухой ладони. Рядом на земле стояли две большущие корзины с фруктами. Может, после обеда удастся распродать… Почесывая в затылке, он подсчитывал утреннюю выручку, бормотал что-то себе под нос, чертыхался. Закатав штанину, продолжил подсчеты, царапая свои выкладки на ноге. Наконец бросил спичку, плюнул на ладонь, стер написанное, повалился на спину и закрыл заросшее лицо жилистыми руками.

На озере двое гребцов скользили в маленькой лодке. На цементе набережной, болтая босыми ногами над грязно-серой водой, сидели зеваки и наблюдали за гребцами, перекидываясь обрывками фраз. Изо дня в день одно и то же: те же гребцы в лодках, те же зеваки на берегу, которые довольствуются созерцанием, раз уже самим кататься не по карману.