Сломанное колесо

В иностранном квартале, где все непринужденно передвигались и переговаривались друг с другом через дворы, переулки и улицы, на Санта-Клара-авеню у нас был домик и два сарая, некогда принадлежавшие торговцу орехами. В этих сараях мы находили запчасти от его машин и различных приспособлений, а в щелях между половыми досками нам иногда попадались скорлупки и кусочки ореховых ядрышек. В доме царил здоровый дух. Где-то рядом с кухонным умывальником обитали свертки и множество домашних паучков, тех, что называют долгоножками. А еще был кот. Он жил в доме задолго до нашего переезда, так что мы отнеслись к нему, как к чему-то само собой разумеющемуся. Это был черный котище с гордым нравом и замашками надменно-равнодушного аристократа. Поначалу он спал в подполье, но с наступлением холодов переселился в дом. Мы так и не удосужились дать ему кличку и звали его просто Кату, что по-армянски означает «кот».

На нашем участке в стороне от дома, у проулка, росли два платана, орешник, которому было, наверное, лет двадцать, – на заднем дворе, оливковое деревце и три куста сирени – у крыльца. Веранду затеняла густая жимолость. А еще у нас росла герань, бермудская трава и все такое прочее. Спустя какое-то время у нас появились новые деревья – два персиковых, одно касторовое – и кактус в придачу. Персиковые деревья мы сажать не собирались, просто как-то бросили на землю косточки, из которых выросли близко друг от друга два дерева, а мы решили их не пересаживать. Им либо здорово повезло, либо они были очень упрямы, но через три года опавшую с них осенью листву уже можно было сгрести граблями в небольшую кучу и сжечь. Они росли прямо за нашим двором, но, поскольку у нас не было ни забора, ни соседей поблизости, кроме семьи, жившей в переулке напротив, мы считали персиковые деревья своими. О плодах мы не задумывались: их дешевле было купить; скорее нас привлекала ответственность за выращивание чего-то прекрасного или появление на деревьях цветов по весне. Раз в год моя сестра Наоми приносила ветки с розовыми цветами и ставила в черную вазу. Мы привыкли видеть цветы в черной вазе и привыкли к тому, что это красиво. Ветка персикового дерева в воде означала, что мы есть, что мы существуем, чему мы очень радовались. Зимой мы много смеялись. Целыми неделями напролет мы сидели уныло и угрюмо, а потом вдруг разражались хохотом. Мы гоготали минут пятнадцать – двадцать, а потом снова мрачнели и скисали. Все это было чертовски здорово, и вместе с тем мы осознавали, что нам более пристало печалиться, ибо недоумение и ощущение жизни земной было заложено в нас с самого детства.

За кактус отвечал мой брат Крикор. Однажды он пришел домой с куском кактуса в руке. И говорит мне:

– Ты знал, что вся эта земля когда-то была пустыней и везде росли кактусы?

– Ты хочешь сказать, – спросил я, – что здесь никто не жил?

– Да, – ответил Крикор. – Никто, пожалуй, кроме ящериц, змей, рогатых жаб, ястребов и прочей живности. А людей не было.

Я представил нашу долину без людей, улиц и домов и подумал, как это странно, неестественно.

– Что же, – сказал я, – вся долина до Сельмы, до Кловиса и дальше до Кермана за мостом Скагса была безлюдна?

– Да. Вся долина, – ответил Крикор. – Сколько ни есть ровной земли между Береговыми хребтами и Сьерра-Невадой – везде, где сейчас разбиты виноградники. В те времена здесь было сухо, поэтому сюда начали проводить воду по оросительным каналам и канавам.

Крикор посадил кактус в этот же день, и к тому времени, когда мне исполнилось десять, кактус сильно вытянулся вверх и стал выше самого высокого человека, он расцветал прекрасными пунцовыми цветами и плодоносил, но никто не знал, едят ли его плоды.

Касторовое дерево тоже появидось случайно. У соседей напротив росло старое касторовое дерево, и однажды его семена занесло к нам во двор, а на следующий год у нас уже было свое касторовое деревце. Казалось, это какое-то ненастоящее дерево: оно росло слишком быстро и было чересчур хилым для дерева. На него не мог бы залезть и маленький мальчик, его ветки ломались даже при слабом порыве ветра. Но у него были красивые листья, оно источало приятный аромат и давало много тени. Мы его не сажали, но по мере того, как оно становилось больше, все сильнее радовались, что оно есть. Касторку мы ненавидели, но считали, что дерево ни в чем не виновато.

В знойные летние дни приходилось вставать пораньше, чтобы насладиться прохладным ветерком. Каждое лето к нам из города для благоустройства улицы присылали длинный трактор, которым разравнивали дорогу на Санта-Клара-авеню. Трактор однообразно тарахтел, вгрызаясь в мостовую, то приближаясь, то отдаляясь от нашего дома. Утром мы слышали отдаленное «бум-бум-бум», потом звук приближался к нам, шум становился громче и громче, и мы привыкли к мысли, что это приближение и удаление похоже на то, как бывает в жизни, хотя и не знали, как именно.

– Егав норен, – говорили мы друг другу по-армянски. – Опять пожаловал.