Слишком взрослая жизнь

«Мир как будто надвое расколот

За витрины голубым стеклом,

Тихо плачет манекен бесполый —

Кукла с человеческим лицом.

<…>

Станет он перекати-поле,

Станет ждать, чтоб жар надежды стих,

Чтоб одну стеклянную неволю

Разменять на тысячу,

Да, разменять на тысячу других».

Пикник «Кукла с человеческим лицом»

Роман «Слишком взрослая жизнь» не совсем обычен. Во-первых, здесь вводится понятие «исорг» – искусственный организм. У него есть несколько отличий от киборга: внешне он ничем не отличается от человека, но манера говорить, чисто механический голос выделяет его перед обычными людьми; исорги не обладают самостоятельной волей, но способны иметь собственные мысли, при этом полностью подчиняясь приказам со стороны – до поры до времени; они подразделяются на модели, каждая из них названа по первым двум буквам имени той человеческой особи, у которой были взяты клетки кожи для клонирования; – таким образом, исорги определённой модели являются клонами одного человека и абсолютно на него похожи. У киборгов внутри тела могут быть различные металлические части, у исоргов их нет, они управляются только с помощью чипов. Ещё одно отличие – если киборга создать на основе клона, то у него могут остаться его личностные характеристики, а у исоргов их изначально стирают воздействием на чип.

Во-вторых, невозможно точно определить жанр романа. По сути, это киберпанк, но есть элементы фантастики, мистики, даже кое-что из фэнтези.

И, в-третьих, сам роман представляет собой большой архив, собранный из записей, наблюдений, мыслей разных героев – поэтому во многих главах повествование ведётся от первого лица. Чтобы показать разных людей и множество событий, пришлось создать несколько подобных «я»-образов. Один из героев романа стоит особняком – ему удаётся собирать все записи и наблюдения со стороны. Во второй части романа он немного расскажет о том, как ему это удаётся. Этот персонаж, хоть и является полностью выдуманным, стал соавтором книги.

Осеннее солнце ярко осветило мою комнату сквозь незакрытое занавесками окно. Лениво потянувшись, я встал с кровати и, не обуваясь, прошлёпал в уборную. День начинался как обычно, и всё же, всё же… что-то должно было случиться. Предчувствие изменений не покидало меня всё утро.

Заглянув в соседнюю комнату, я обнаружил, что сестра Ольга ещё спит, наигравшись ночью в компьютерные игры; отец не выходил из своего уголка, гулюкая, как и прежде. Он сошёл с ума, когда мне исполнилось всего шесть лет. Мама, судя по всему, всю ночь просидела перед визором, и теперь широко раскрытыми неспящими глазами пялилась в потемневшую плёнку, висящую на стене. Она лишилась разума вскоре после моего семилетия. С тех пор мы с сестрой вынуждены были выполнять не по годам трудную работу по уходу за ними.

Я подключил к небольшому разъёму визора зарядное устройство и присел на кровать. Неужели и я стану таким, как мои родители? Неужели мы все обречены на безумие?

Плохо, очень плохо быть ребёнком, не желающим стать взрослым. Но я не желал становиться таким – полубезумным идиотом, и благо ещё мирным. Все мои сверстники давно махнули рукой на это – мол, если и станем безумцами, то всё равно ведь только в двадцать пять лет, а пока… пока надо жить и наслаждаться всеми удовольствиями, что предоставлены тебе.

Роковая дата – двадцать пять лет. Не знаю, почему, но все жители городов (а деревень и сёл, как поговаривали, не осталось, так как их снесли), достигая первой в жизни более-менее значимой даты, тихо сходили с ума и оставались помешанными до самой смерти. В некоторых странах продвинутая молодёжь, пришедшая к власти, приняла закон об эвтаназии по достижении сорокалетнего возраста. В интернете поговаривали, что теперь этот закон хотят сделать всемирным, и даже низвести число лет до тридцати. Но у нас в России, как всегда, медлили.