Сказки о невозвратном

Ненавижу ее! Не-на-вижу! Просто видеть не могу, как она сидит там у себя, в темноте, целыми днями, завернувшись в халат, среди своих тухлых книжек! Лучше бы она прямо провалилась куда-нибудь, не знаю… Нет, вообще-то я, конечно, ее люблю и всякое такое, но зачем… Почему она такая… Такая другая? Не такая? Не нормальная? Почему не может быть, как все родители? Улыбаться, ходить в шортах и светлых майках, и провожать меня в школу, заворачивая завтрак в специальный пакет, и печь домашнее печенье к моему возвращению, чтобы на всю округу пахло сладкой ванилью, и… Нет, ну вообще хоть что-нибудь она может для меня делать? Чтобы нормальное, как у всех?

Ведь так было не всегда. То есть, вернее, как раз так-то было почти всегда, но раньше я была маленькая, многого не понимала, и поэтому это не злило меня, как сейчас. Сейчас-то я уже взрослая, мне почти тринадцать лет, и я вижу, как ужасно, как ненормально мы с ней живем. Так просто нельзя! А она не хочет ничего с этим делать! Ее, видите ли, все устраивает! А меня — нет!

Если бы у меня был хоть кто-нибудь, с кем можно об этом поговорить… А еще лучше — к кому я могла бы пойти пожить, ну хоть ненадолго, не насовсем, только чтобы она поняла! Но нет. Мы живем с ней вдвоем, и никого больше нет, только она и я. Еще, конечно, есть где-то мой старший брат, но он далеко, причем я даже не знаю где, и это все равно не считается. Потому что он всегда будет на ее стороне, это уж точно. И мне ничего не остается, как только терпеть, но, честное слово, как я все это ненавижу!

А этот дом! Вы бы его видели! Здоровенный, старый, нелепый, кажется — только ткни его пальцем, и он развалится на куски. Это просто какой-то позор для всего района. Район у нас как раз очень хороший, на краю города, но все равно дорогой, престижный. Все другие дома такие гладенькие, новенькие, под красными блестящими крышами, и только наш… Я не знаю, почему к ней не придет никто из… ну откуда-нибудь там — кто-то же должен об этом думать… — и не скажет, что так нельзя, что дом надо хотя бы покрасить, что ли. А еще лучше — чтобы она сделала настоящий ремонт. Как у Лины. Ее мама делала ремонт в прошлом году — надстроила целый этаж, и там теперь окно в половину крыши, и это стала Линина комната, совсем отдельная, и у нее своя ванная, и даже маленькая кухонька с холодильником — мы ночевали там с девочками, так замечательно!

У меня, конечно, тоже есть своя комната — еще бы ее не было! — но она совсем не такая прекрасная и новая, как Линина. Я стараюсь, я делаю, что могу, даже покрасила недавно розовым цветом свой стол — сама покрасила! — и краску сама купила, и картинки у меня висят, но этого же мало. Разве я могу одна сделать настоящий ремонт? Но ей наплевать. А то, что я не могу пригласить в гости никого из друзей?!

Ну вообще-то могу, разумеется, этого она мне не запрещает. Ей не нравится, понятно, но запрещать… И я, конечно, зову, и они приходят, но отчего-то у нас никогда не бывает так весело, как у кого-нибудь другого. Все как-то жмутся, и чувствуют себя неловко, и я тоже, как будто на нас что-то давит. Это тоже из-за нее, я знаю.

И еще — наш дом никто никогда не может найти! Такой он ужасный. Он стоит не прямо на улице, а как бы немного в глубине, и дорожка к нему вся заросла какими-то дурацкими кустами, и если я не выйду встретить моих друзей, они проходят мимо, не замечая, и говорят потом, что такого адреса просто нет. И это тоже все она виновата!

Но разве ей объяснишь! Она сидит вечно там, в своей комнате, шторы задернуты, темнотища, только лампочка на столе, и пахнет вечно чем-то таким странным — то ли пылью, то ли дурацкими духами, от которых я сразу начинаю чихать. Читает. Книжек у нее — какая-то чертова уйма, везде эти книжки, и на столе, и в кровати, и на полу. И она читает. Или сидит просто так, нечесаная, в этом своем халате, смотрит куда-то в стену и крутит на пальцах кольца. И если зайдешь к ней, то можно кричать хоть полчаса — все равно не услышит. А потом обернется, тряхнет головой: «А, это уже ты? Вернулась?» И все. Как будто меня не существует!