Сюрприз

Отец Кирилла, Борис Андреевич, всю жизнь любил пошутить. В годы своей бесшабашной молодости, пришедшиеся на конец семидесятых прошлого века, он, вопреки воле уже своего отца, Андрея Борисовича, поступил в цирковое училище, страстно желая стать дрессировщиком. Отец его, будучи работником партийной номенклатуры, имел характер крайне серьёзный и не разделил такого легкомысленного отношения своего сына к жизни. Он даже засомневался в том, что мальчик был рождён от него – настолько оказались разными их характеры и взгляды на мировое устройство. К сожалению, уточнить этот вопрос было уже не у кого – супруга Андрея Борисовича скончалась за два года до того, как Борис посмел нарушить волю отца и семейные традиции, которые не предполагали никак цирка. Отец Бориса, и дед, и прадед, и все, вплоть, может быть, до Адама, были людьми серьёзными и занимали высокие должности при государстве, будь то Советский Союз, николаевская Россия или даже Московское княжество времён Рюриковичей. Так, по крайней мере, гласила семейная легенда, для наглядности подкреплённая рисунком генеалогического древа. Но весь этот набор напыщенности, тщеславия и недопущения никаких отклонений никак ровным счётом не помешал Борису исполнить свою мечту – он всё ж таки поступил в цирковое, по причине чего был проклят на веки веков папашей и изгнан из родительского гнезда. Борис принял такой трагический поворот своей судьбы с энтузиазмом. Он не сломался, не впал в философический ступор, даже в мыслях не пошёл на попятную и не отказался от самого себя во имя непонятных ему буржуйских устоев.

Трудно пришлось только в первый год учёбы. Как ни крути, но он до этого своего решения привык жить на широкую ногу, не отказываясь от тех благ, которые сами собою полагались людям его круга. Жить на одну только стипендию, подрабатывая по ночам грузчиком или сторожем на железнодорожном складе, было нелегко. Но человек со временем ко всему привыкает. Если бы было иначе, то он никогда не сделался бы царём природы, так и остался бы в пещерах, не решаясь выйти за границы относительного комфорта. А будучи в природной основе своей самым что ни на есть человеком, Борис тоже приспособился к сложным условиям, да не просто приспособился, а даже посчитал в конце концов их естественными и само собой разумеющимися. Он мужал, креп характером и с каждым днём делался всё веселее и веселее. Сокурсники обожали его. Борис неизбежно становился душой любой компании, шутки лились из него, как из рога изобилия. К несчастью, эту сторону его натуры – натуры весельчака и балагура – вполне понимали и те звери, которых он должен был укрощать. Начинались азы дрессировки с самых безобидных животных – хомячки, голуби, кошки, маленькие собачки. Но выходило так, что подопечные Бориса приобретали в конце концов не те навыки, которые следовало бы приобрести по строгой программе. Как бы это сказать… Ну, вот, к примеру, белка по имени Пачка преотлично научилась изображать непристойные танцы, в конце которых показывала зрителю свою филейную часть, высоко задрав рыжий пушистый хвостик. Попугай Вадим, как заправский маэстро, травил скабрезные анекдоты. А черепаха Люся научилась подпрыгивать и притворяться припадочной, так что какое-то время её хотели даже усыпить, испугавшись за её здравый рассудок. Руководитель Бориса тоже всё это видел и в один прекрасный день решил его пожалеть, разумно посчитав, что ученик выбрал несколько не своё амплуа.

– Боря, – сказал он, – я за тебя, честно говоря, переживаю. Рано или поздно какой-нибудь лев, не понимающий шуток, откусит тебе голову.

Эта фраза преподавателя довольно сильно поразила Бориса. А ведь и правда, подумал он, найдётся в львином прайде кто-то подобный его отцу, Андрею Борисовичу, и настойчиво попросит его покинуть навсегда клетку. Эта мысль очень огорчила Бориса. На целых три дня он сник, вызвав тревогу у своих однокашников. Таким его никто не привык видеть. Те, наблюдая плачевное состояние товарища, посовещались немного и пришли к очевидному в этих обстоятельствах выводу – Борису следовало перевестись на другой курс и стать не дрессировщиком, а клоуном. Кому-то подобная идея могла бы показаться оскорбительной. Но только не Борису. Он мог бы вслед за Архимедом воскликнуть «Эврика!» и голышом броситься из ванны прямиком на арену. Он был спасён. Мало того, что новый курс пришёлся ему в самую пору, он ещё мог к тому же ставить смешные номера с животными. Не с тиграми, конечно, и не со львами, а с весёлыми кудрявыми собачками, которые вполне разделяли его безграничное чувство юмора. В общем, жизнь удалась.