Синдром отмены

Ссутулив усталые плечи, по лестнице поднимался мужчина. Ожидаемая картина разрухи давила к земле так, что казалось, он не смену отпахал на заводе, а месяц, без отдыха. В гнетущем предчувствии тревожно сжималось сердце. В подъезде стояла тишина, но это еще ничего не значило. Может, он просто опоздал и пропустил все самое интересное…

На третьем этаже, остановившись перед обшарпанной дверью, он сначала прижался ухом к грязному дерматину с потускневшими от времени цифрами «5» и «3» и, ничего не услышав, со всей силы вдавил кнопку звонка. Мерзко крякнув раз-другой, тот резко оборвался. Тишина. А вслед за ней тревога растеклась по телу. Где они все? Где дети? 

Мужчина снова попытался выжать из звонка хоть какой-то звук, но безрезультатно. И тогда он просто саданул по двери кулаком, вложив в этот удар всю свою обиду и отчаяние.

— Наташка! Открывай! — уже не думая о том, что подумают соседи, заорал он. — Открывай, тварь! Я знаю, что ты дома!

Ноздрей коснулся характерный запах из квартиры, и он окончательно озверел. Дверь задрожала под градом ударов.

— Сереж, — тихий, сочувствующий голос соседки, раздавшийся откуда-то позади, подействовал на него отрезвляюще, — перестань, детей напугаешь.

Услышав о детях, он сразу же перестал ломиться туда, где его не ждали.

— Простите, баба Вера, — с чувством глубокой горечи сказал он, опуская голову. — Но я так больше не могу, — казалось, силы остались только на то, чтобы не упасть.

— Папа!

— Папа!

Он вихрем крутанулся вокруг себя. Звонкие детские голоса моментально заставили его позабыть о себе и собственной усталости.

— Димка! Анютка! — опустившись на колени, он потянулся к детям, чьи чумазые, измазанные шоколадом, но довольные мордашки выглядывали из-за подола сердобольной бабули-соседки. — Слава богу, вы здесь! — едва сдерживая слезы, он зарылся лицом в мягкие детские кудряшки.

— На лестнице сидели, — с тяжким вздохом поведала ему баба Вера то, что происходило за время его отсутствия дома. — Проголодались. Меня увидели, хлеба просить начали.

Он заглянул в глаза сына и дочери. Веселые, радостные от встречи с ним, они еще не понимали, как же страшно им не повезло родиться у такой матери.

— Сереж, нужно что-то делать. Негоже детям в такой обстановке расти. Лечить ее надо.

— Не хочет она лечиться, баба Вера, не хочет, — вздохнул Сергей, выпуская детей из объятий, отмечая про себя их застиранную, не по погоде одежду. Несмотря на то, что на дворе стояла ранняя весна, и в подъезде было довольно прохладно, на ребятишках отсутствовала теплая одежда: лишь легкие домашние штанишки и футболки-маечки. — Не считает себя алкоголичкой.

В замке пятьдесят третьей квартиры щелкнуло. Дверь медленно, с натужным скрипом приоткрылась, и на пороге, едва держась на ногах, появилась Наталья, его жена. Сквозь тонкий трикотаж растянутой мужской футболки просвечивало голое тело, ниже пояса же ничего, кроме трусов, не было. Сергей потемнел лицом.

— О, — промычала когда-то любимая женщина, сквозь лохматые космы волос пытаясь сфокусировать блуждающий взгляд на расплывающихся перед ней фигурах. — Вы где ходите, дети? — выдала едва разборчивую фразу заплетающимся языком. — Домой зашли, ну-ка, быстро, — не замечая мужа, она махнула рукой и, с трудом развернувшись в узкой прихожей, поплелась вглубь квартиры, даже не удостоверившись, что дети идут за ней.

— Дима, Аня, побудьте пока у бабы Веры, — сквозь зубы обратился к сыну и дочке мужчина и со сжатыми кулаками шагнул за порог, не забыв захлопнуть за собой дверь.

Эта сука его уже достала! Ни тепла, ни уюта в доме! За детьми присмотра нет! А ведь Димке осенью в первый класс, и Анютке не помешал бы садик. Но нет, эта стерва, пока он на заводе пашет, водяру хлещет — или с подружками или в одиночку! А потом спит без задних ног до самого его прихода! И так каждый день! И все его попытки создать хоть какую-то видимость порядка идут прахом!

Нет, все! Завтра же он подаст на развод и лишит жену родительских прав!

Пятнадцать лет спустя

Аня с отвращением оглядела комнату. Тусклый полумрак, облезлые крашеные полы, давно устаревшая мебель. На столе в центре комнаты следы недавнего застолья — на замызганной, местами прожженной скатерти вереница пустых бутылок вповалку с треснутыми стаканами, полное окурков блюдце в мутной и липкой лужице, из еды лишь надкусанные куски хлеба меж грязных тарелок. И мать в отключке валялась на диване в обнимку со своим очередным сожителем.