Сильфида

Последние лучи солнца бросали розовые пятна на скошенный луг, серую ленту дороги и деревянный одноэтажный дом странной архитектуры. Владелица усадьбы Анна Власьевна Бобылева, полная и розовая дама лет 50-ти, сидела в гостиной, в кресле, и с страдальческим видом нюхала нашатырный спирт. Единственный сын ее Алексаша — длинный парень 22 лет, лежал на диване, смотрел в потолок и усилению дымил папироской.

— Скоро ли они, Господи! Поезд, чай, пришел давно, — заговорила после долгого молчания Бобылева. — Ох, опять нога затосковала.

— Не иначе, как что-нибудь печальное вспомнила, — пробормотал Алексаша.

— Что ты говоришь?

— Насчет вашей тоскующей ноги, маменька. Печальное что-нибудь вспомнила она.

— А, дурак?

— Не стоит благодарности, маменька.

— Хоть бы ты делом занялся; то табачищем дымишь, то на потолок плюешь.

— Когда же вы видели, маменька, чтоб я в потолок плевал? Это занятие бесплодное, а я, маменька, существо разумное.

— Разумное, видишь, существо! Где ты это разума набрался? В каком университете?

— Дайте срок, я и без университета мир удивлю.

— Ты бы лучше пошел да отца разбудил. Полно ему дрыхнуть.

— Это возможно! А, впрочем, вот и папенька — в натуральную величину.

— Слава-то, Господи, выспался! — обратилась Анна Власьевна к медленно входившему старику, смиренно и светло улыбавшемуся.

— Сейчас приехать должны.

— А? Так, так, так. Рад, матушка, рад.

Он сел на диван у ног Алексаши.

— Здоровье твое как, матушка? Все таково — ненадежно, а? — И, бросив беглый взгляд на сына, он весело и лукаво подмигнул ему, что доставило Алексаше, по-видимому, неизреченное удовольствий.

— У маменьки ноги тоскуют до чрезвычайности.

— Так, так, так…

— Едут! — крикнул вдруг Алексаша страшным голосом. Старичек вздрогнул. Анна Власьевна слабо вскрикнула и вскочила.

— Ох! Даже в сердце оборвалось. Этакий голосище оглушительный.

Она высунулась в окно.

— И врет — никто не едет.

— Стало быть, маменька, это мне почудилось.

— Ну и дурак!

— И правда, Алексаша, — заметил Бобылев, — голос, у тебя неумеренный. И маменьке при их слабой комплекции…

И он опять лукаво подмигнул сыну.

— Маменька, и она теперь, надо думать, красоткой стала, Валентнна Ниловна. И что только никто ее замуж не взял?

— Ну, как же ты не дурак? Она семерым отказала. И отец уговаривал, и тетки — нет, да и нет! Да и что ей торопиться? Ей и двадцати четырех нет.

— Девица, стало быть, в самом соку.

— Как ты выражаешься! И вот что это, Алексаша; не называй ты меня при них маменькой — все-таки, знаешь, они из Петербурга, а там этак не говорят. Зови меня maman.

— Маман? Извольте, маменька. Маман так маман. А папеньку — папан.

Старичок прыснул от смеха.

— Так, так… а, меня — папан, — забормотал он, хихикая.

Анна Власьевна посмотрела с них с подозрением и встала.

— Оба хороши, — сурово заметила она. — Пойти взглянуть, все ли готово. Я ведь хоть помри — за меня никто не не работает…

И она вышла, хлопнув дверью.

— Волнуется, — конфиденциальным шепотом заметил Бобылев. — Волнуется мамахон твоя: все ж, знаешь, богатые родственники… из столицы…

Алексаша затянулся дымом.

— Это Чибисов-то богат? С каких пор?

— Ну, все же, там хватить, — тут урвет… в трех банках числится или обществах каких… но знаю в точности. Тысяч до семи в год наберет — и их-то двое. — Старичок наклонился к сыну и прибавил испуганным шепотом: — Аферист! пустой человек!

— К нам-то они по надолго?

— На три дня, братец… либо на четыре — как билет позволит. Нилушка писал, что у них прямого сообщения. Торопятся. В Крым уже и женишки наехали… Хи-хи-хи! Да, кстати, — продолжал Бобылев, мгновенно сделавшись серьезным, — ты, Алексаша, достань мне у мамоньки рублей пять. Либо из своих.

— Для машины?

— Винтики, винтики ей нужны, — заговорил Бобылев одушевленно. — Винтики, проволоки, гайки… Я Трофима в город пошлю — он привезет.

Жестикулируя и захлебываясь, он стал несвязно выяснять цель новых приспособлений, благодаря которым опасность трения маятника уничтожится и perpetuum mobile будет достигнуто. Алексаша, не вслушиваясь, смотрел на старика с улыбкой.

— Так пять рублей достаточно для вашей славы?

— Да, да, да… Видишь может быть, это пустяк… но ежели… Только мамахон ни слова, — понимает?

— Ну, натурально! Ах, папан, папан — большой ты фантазер!

— Ну ладно, ладно, ладно… Ты вот потом… ты сам потом скажешь… А? Что? Как будто едут?

Алексаша прислушался.

— И то едут.

Он вскочил с дивана и подошел к окну.

— О, уже они тут как тут, — говорил он, выглядывая из окна. — Во двор въезжают. Нил Нилыч сияет как медный грош, а прелестная Валентина мрачна, как принцесса, полоненная варварами.

— Знаешь, Алексаша, — прошептал Бобылев таинственно, — знаешь, что я тебе скажу: нам нужно их встретит, а то мамахен опять задаст нам фоферу.

Алексаша кивнул головой, поправил галстух, пригладил волосы, и они быстро вышли из комнаты.