Сила любви

В самый разгар концертов и вечеров, когда город, готовясь к рождественским праздникам, принимал уже свой шумный, оживлённый вид, — Бобрищев исчез с горизонта столичной жизни и зарылся в деревне.

«Pourquoi faire?» [1] — спрашивал себя всякий, до кого доходила эта новость.

— A вот спросите! Pour originalité! [2] Один в своём дедовском доме!

— Espèce de maniaque [3], - сказала прелестная Китти Зарина, особенно огорчённая его внезапным исчезновением.

И это «маньяк», в данном случае ровно ничего не объясняющее, удовлетворило всех, жаждавших постичь «нелепость» поступка Бобрищева.

Евгений Николаевич Бобрищев уехал в свой старый деревенский дом, чтобы провести там Рождество, Новый год и Святки. Он решил во что бы то ни стало видеть «ту», которая ушла от него в могилу, вырвалась из его объятий в минуту, когда сердца их слились в первом, безумно-страстном поцелуе. Она, его жена, исчезла, унеся с собою девственность, свою любовь и верность, в которой только что поклялась перед святым алтарём.

Когда же, как не в таинственную рождественскую ночь мог он вызвать её из могилы, — в рождественскую ночь, когда, по преданию, в непроходимой тайге загораются огни на вековой ели, когда в лесу волк братается с зайцем, а хитрая лиса не трогает полевую мышь, когда над землёю летят невидимые ангелы с золотыми трубами и возвещают людям о наступившем всеобщем мире.

Где же мог он вызвать её, как не в той самой комнате, куда он принёс её на руках как своё неотъемлемое счастье, и где на брачное ложе положил холодный труп внезапно умершей девушки.

«Отчего она умерла? Какую тайну унесла с собою? Что убило её? Страх? Стыд? Любовь, или преступление? Он должен знать. Если есть в человеке скрытая сила воли, то пусть прорвётся она из его груди, как из груди каменного утёса вырывается родник. Если существует связь между этим и загробным миром, пусть она восстановится ценою его жизни. Я хочу, я требую, я прикажу ей явиться ко мне и сказать тайну, которую она унесла с собою!»

Корректный, светский человек, ничем не нарушая условных приличий света, он уже шесть недель подготовлял себя к этой поездке постом, бессонницей и молитвой.

Со времени смерти его жены-невесты, он был чист, — чист каждым помыслом, и теперь, вооружённый верою в свои духовные силы, возбуждённый, как бы одухотворённый, он ехал, чтобы видеть её.

Уже неделя, как он жил в своём старом прадедовском доме, один в громадных комнатах, отделанных два года тому назад для его свадьбы. Люди помещались в нижнем этаже и к нему появлялись только по звонку.

Он ждал рождественской ночи.

Зима, долго стоявшая бесснежной, вдруг разразилась снеговыми бурями. Ветер крутил и ревел кругом дома, колотил в ставни оголёнными ветвями деревьев, теснившихся чёрными привидениями под окнами угрюмого дома. По утрам входные двери приходилось отгребать лопатами, а ночью снова поднималась пурга, и снова белые горы облегали дом.

По вечерам в громадных комнатах стояла жуткая тишина. Изредка где-нибудь проскребёт мышь, и в старом, сухом, почти пустом доме всякий звук, всякий шорох отдавался, рос и вызывал какие-то фантастические представления. Иногда Бобрищев ясно слышал в дальней комнате шаги, — странные, нервные шаги, точно кто крался возле стены: наступит на половицу, скрипнет и — замрёт. Сердце его билось. Он брал свечу и шёл смотреть. От колеблющегося пламени свечи старые портреты начинали двигаться на стенах и следили за ним глазами, Он останавливался посреди комнаты. Кругом него ложилось пятно света, а там, в углах, становилось ещё темнее и точно кто притаился, точно, вот-вот, зашевелится и — выйдет… Идти назад было ещё страшнее, — кто-то холодом дул ему в затылок, пламя свечи вытягивалось вперёд огненным языком. К ногам подкатывалось что-то мягкое, бесформенное… Без сил, бледный, холодный, почти без дыхания, он опускался в кресло.

Раз он зажёг во всех комнатах лампы и канделябры, а сам, по обыкновению, сел в кабинете у топившегося камина в глубокое кресло.

В пустом зале ясно, звонко пробило 11 часов. Евгений Николаевич похолодел: часы не заводились нигде в доме уже почти год, со дня «её» смерти. Как же теперь? Внизу хлопнула дверь, в зале зашуршала портьера… двинулся стул…

Бобрищев, подавляя сковывающий его страх, встал с места, прошёл гостиную, прилегавшую к кабинету, и только что дошёл до двери зала и взялся рукой за спущенную портьеру, как за нею раздался резкий, короткий крик. Как подкошенный, Евгений Николаевич опустился на стул. В ушах его шумела кровь. Ему казалось: он тонет, и волна захлёстывает его… Громадным усилием воли он подавил страх и распахнул портьеру… Перед ним был пустой холодный зал, и только противоположная портьера чуть-чуть колыхалась, как будто её сейчас только быстро отдёрнул пробежавший человек.

Когда Евгений Николаевич добрёл до кабинета, он понял, что ещё не готов к тому, чтобы видеть «её», он ещё не очистился от земных впечатлений, ещё не стал вше страха. Нервы владели им, чувства зрения и слуха галлюцинировали.