Шрамы и песни

Теплый ветер ласкал кожу, он принес запах полевых цветов, она всегда вплетала их в свои волосы цвета ночного неба. Внутри все сковало от ожидания встречи с ней в последний раз. Мы с Габриэлем каждый вечер шли по тропинке к человеческому дому. Я ничего не мог с собой поделать, ее душа пьянила и тихим шепотом взывала ко мне. Когда мы прибыли, глубокий раскат грома раздался над окружающей нас поляной и густым лесом. Являлся ли он зловещим предзнаменованием?

Во времена, когда мы не знали, что такое любовь, в день, когда она пальцами касалась моих губ... как смогла она всецело похитить мое сердце?

По правде говоря, нежные человеческие руки никогда прежде не касались меня, и мое сердце ныло от мысли остаться одному и желало их. Ее. Лишь ее. Она захватила все мои мысли.

Я знал, для чего мы с братьями-Григори — ангелами-наблюдателями прибыли в этот мир — защищать людей. Несложно. Однако не выразить словами, как больно не знать ее. Наблюдая за ней и защищая, я не смог не полюбить ее. Я должен был ее узнать, быть рядом... И я был. Годами между нами была особенная дружба, плотная связь, глубоко пронзившая мое сердце. Архангелы сказали, что на Земле мы последний день, последний раз, когда я увижу ее, только из-за совершенного другими. Другие Григорийцы, объятые похотью и гордыней, учинили хаос, захватив себе человеческих женщин. Настала необходимость искупить их вину и очистить мир от их преступлений. Грядет потоп.

Так долго мы с Селой стремились к дружбе, к чистоте, в то время как мир охватывал водоворот зла. Сидели, погрузив ступни в реку... вместе творили музыку... с каждым днем она похищала мое сердце все сильнее, позволяла держать себя за руку... до последнего вечера, когда меня сокрушила ее красота в свете луны. Она осталась единственной хорошей и чистой частичкой мира. Нетронутой.

Разве можно попрощаться со своим сердцем? Или душой? Единственной, кого полюбил сильнее самого себя. Я все еще мог ощутить скольжение ее рук, когда мы прижимались друг к другу, как она уткнулась лицом мне в шею, мы идеально подходили друг другу. Словно сотворена для меня, словно впервые я был цельным. Что в этом неправильного?

Они считают, что я смогу забыть это? Забыть ее? Просто закрыть глаза перед таким количеством эмоций и притвориться, что не жил этим? Вот как завершится великая любовь моего существования? Едва начавшись?

Наибольшая скорбь заключена в тяжелейших прощаниях. Я держал ее, пока она не перестала дрожать, пока не прекратили скатываться слезинки — их просто не осталось. Держал, пока она не прикоснулась щекой к моей, пока не заглянула мне в душу глазами цвета вереска. До тех пор, пока между нами не начал расти жар. Пока чистейшее безумие не сокрушило нас, в то время как наши тела взяли верх над разумом, и растущий жар не превратился в огонь, пожирающий разум и чувства.

Мои руки медленно гладили ее по спине, едва касаясь, словно перьями, они скользили по шелковистым волнам ее волос цвета вороного крыла. Дрожа, я слегка  коснулся губами ее щеки и выдохнул. Слегка задел губами, будто это крылья бабочки, и это было весьма робким прикосновением, — мы словно пытались сохранить в памяти этот момент, то ощущение, прежде чем наши губы впервые встретятся. И в тот момент, когда наши губы еще не соединились, мы прошептали слова, связавшие нас навеки. Люблю.

Нежно пробуя, наши губы едва касались, словно мы возлюбленные, ищущие друг друга в темноте. Ее губы, мягкие как лепестки роз, манили меня, и я целовал их медленно, чувственно. Моя страсть, моя желанная любовь. Рядом с ней я забываю дышать. Как это может считаться неправильным? Наши губы двигались в унисон, открываясь друг другу, растворяясь друг в друге. Сердцем. Душой. Телом. Разумом. Переливаясь музыкальной симфонией в ритме ночи. Цепляясь друг за друга до самого основания. Ее губы несли сладкую муку, чисто черные волосы каскадом струились по моей коже. Пропустив ее волосы сквозь пальцы и схватив их, я прижал ее сильнее. Я целовал ее медленно, с благоговением, и знал, что сохраню веру в то, что ничто и никогда не сравнится с этим мгновением, когда я впервые поцеловал мою Селу, и что любовь моя будет длиться куда больше самой вечности. На губах заиграла улыбка, и, оторвавшись от ее губ, я посмотрел в ее прекрасные серебристо-серые глаза. Тогда я прошептал ей свои последние слова:

— Я отдаю тебе свое сердце, навечно.

Ее прекрасное тело словно кипело под моими руками, оно едва касалось моей груди, ее сердце бешено билось. Последний звук, последнее ощущение, связанное с ней. Я и не предполагал, что Габриэль станет свидетелем моего греха. Габриэль, мой брат-Григориец, мой лучший друг и предатель.