Мой первый роман

Тот, кому приходилось сидеть голодным, укутавшись в рваный полушубок, и до поздней ночи зубрить при свете оплывшего огарка: именительный – белый свежий хлеб, родительный – белого свежего хлеба, дательный – белому свежему хлебу, – мечтая в это время о куске черного хлеба, которого и в помине нет; тот, кому довелось спать на жесткой скамье, подпирая голову кулаками, а лампа коптит, а ребенок плачет, а старуха ворчит; тот, кому случалось шлепать по грязи в драных сапогах – у одного каблук отвалился, у другого подметка болтается, хлюпает, и не знаешь, как от нее избавиться; тот, кто пытался заложить свои часы, а ломбард не хотел их принять, потому что они не из чистого серебра и механизм ломаного гроша не стоит; тот, кто был вынужден просить взаймы у приятеля, который, опустив руку в карман и достав оттуда кошелек, клянется, что у него нет ни гроша, – тот, кому все это довелось испытать, кто все это сам пережил, вероятно, поймет, как я себя почувствовал, когда получил должность, первую должность с двенадцатирублевым месячным окладом, на всем готовом.

Я не хочу утруждать вас рассказом о том, как я получил эту должность, и, думается мне, вы вовсе не обязаны знать, что у меня есть дядя, что у дяди есть тетя, что у тети есть знакомый, что у знакомого есть родственник, что у родственника – свояк, очень богатый, но простоватый человек, сельский житель. У свояка – единственный сын, для которого он ищет учителя по еврейскому, русскому и немецкому языкам и бухгалтерии, солидного, из приличной семьи, – с тем, чтобы учение обходилось недорого, по средствам. Я напряг все свои силы. Побежал к дяде и попросил его, чтобы он попросил тетю, чтобы она попросила знакомого, чтобы тот попросил родственника, чтобы родственник уговорил свояка – богатого человека – нанять именно меня, а не кого-либо другого, потому что в Мазеповке, кроме меня, есть и другие молодые люди, знающие еврейский, русский и немецкий языки и бухгалтерию, готовые поехать куда угодно ради куска хлеба. Не так-то скоро мой хозяин изъявил согласие нанять меня. Он долго раздумывал и решал: во-первых, нанимать ли ему учителя вообще, а во-вторых, если нанять, то меня или другого. Наконец, бог смилостивился – и он решил нанять учителя, и выбор его пал на меня, потому что знаниям, видите ли, он не придает большого значения. Знающих людей, – сказал мой хозяин, – что собак нерезаных. Главное для него, чтобы учитель был из приличной семьи, а так как я из приличной семьи, то он меня и нанял. Так сказал мне мой новый хозяин, но боюсь, что он, простите, соврал. Мои конкуренты были из не менее «приличных семей», чем я. В чем же дело? Только в протекции.

Да, велика и всемогуща сила протекции. И блажен тот, у кого есть дядя, а у дяди тетя, у которой есть знакомый, а у знакомого есть родственник, а у родственника – свояк, богатый человек, сельский житель, и у него единственный сын, для которого ищут учителя по еврейскому, русскому и немецкому языкам и бухгалтерии, солидного, из приличной семьи, – с тем, чтобы ученье обходилось недорого – по средствам.

Кто же мой хозяин? Чем занимался? Как он выглядел? Был ли он высокого, или низкого роста, толстый или худой, блондин или брюнет? Я думаю, вам нет надобности это знать. Как его звали? И это, кажется мне, не столь важно. Возможно, что он еще жив, и мне не совсем удобно называть его по имени. Позвольте мне лучше передать разговор, который мы вели с ним в первый раз, когда он усадил меня в свою карету – красивый экипаж, запряженный парой великолепных лошадей, – и угостил меня сигарой. Это была первая сигара за всю мою жизнь, и она-то погубила меня навеки.