Шесть маленьких историй

Поэт склоняется над собственными cтихотвореньями, которых у него двадцать. Он переворачивает страницу за страницей и понимает, что каждое стихотворение будит в нем совершенно особенное чувство. Прилагая невероятные усилия, он ломает голову над Неведомою Тайной, что парит над ним и над его произведениями. Он жмет, но ничего не выходит, он трясет, но тщетно, он тянет, но все остается по–прежнему, а именно — темно. Скрестивши руки, он ложится на открытую книгу, и плачет. Я же, плут–издатель, заглядываю ему через плечо и с бесконечной легкостью разгадываю загадку. Двадцать стихотворений, не более того, из них одно — простое, одно — помпезное, одно — волшебное, одно — скучное, одно — трогательное, одно — божественное, одно — ребяческое, одно — очень плохое, одно — зверское, одно — робкое, одно — недозволенное, одно — непонятное, одно — отталкивающее, одно — чарующее, одно — размеренное, одно — великолепное, одно — добропорядочное, одно — ничего не стоящее, одно — бедное, одно — невыразимое, а еще одного просто и быть не может, потому что стихотворений всего двадцать, и они получили из моих уст если и не слишком справедливую, зато скорую оценку, каковая за мной никогда не застрянет. Но одно я знаю наверняка: поэт, который их написал, все еще плачет, склонившись над книгой; над ним светит солнце; а мой смех — это ветер, холодный и сильный, который треплет его шевелюру.

Я играю на звуке воспоминания. Этот незаметный инструмент всегда звучит одинаково. Его звук — то долгий, то краткий, то медлительный, то проворный. Он дышит ровно, а не то внезапным прыжком обгоняет себя самого. Он печальный и веселый. Странно только, что когда он звучит грустно, он заставляет меня смеяться, а если он весел и непоседлив, мне хочется плакать. Возможно ли было когда–нибудь этакое звучание? Играл кто–нибудь на таком волшебном инструменте? Его навряд ли можно взять в руки, этот инструмент; руки, даже самые мягкие и трепетные, слишком грубы для него. У него невыразимо тонкие и нежные струны. Волосы по сравнению с ними — что вожжи. Есть мальчик, который умеет на нем играть; и я, когда есть время пошпионить, слушаю его. Он играет день и ночь, не думая о питье и пище, ночь и день напролет. Изо дня в ночь и из ночи в день. Время ему нужно только для того, чтобы летало мимо, как звук. Так же как я слушаю его, играющего, слушает и он, играющий, все время, свою любимую, игру своего инструмента. Еще никогда и никого так верно и трепетно не подстерегал влюбленный. Как сладко подстерегать подстерегающего, видеть влюбленного, чувствовать покинутого с собою рядом. Мальчик — художник, воспоминание — его инструмент, ночь — его пространство, мечта — его время; а звуки, которые он вызывает к жизни, — его ревностные слуги, которые говорят о нем жаждущим ушам мира. Я лишь только ухо, несказанно взволнованное ухо.

Я не знаю, как зовут мальчугана, которому выпало счастье наслаждаться уроком игры на рояле у такой прекрасной и величавой учительницы. Как раз сейчас прекраснейшие руки земли пытаются научить его легкости движения по клавишам. Руки дамы скользят над клавишами, как белые лебеди по темной воде. И с превеликой грацией первыми выговаривают то, что затем повторяют губы. Мальчик охвачен рассеянностью, которой учительница, кажется, не желает замечать. «Сыграйте это»; но он играет невообразимо плохо. «Сыграйте еще раз»; но он играет еще того хуже. Тогда сыграть нужно еще раз; но он опять играет плохо. «Вы ленивы». Он плачет, тот, которому это сказали. Она улыбается, та, которая это говорит. Он кладет голову на рояль, тот, который вынужден позволить ей такое говорить. Она гладит его по мягким каштановым волосам, та, которая должна была так сказать. Вот мальчик целует, лаской изгоняя стыд, нежную руку, весьма аристократичную и белую. Вот дама обвивает шею мальчика своими прекрасными руками, которые весьма мягки и являют собой подходящие для объятия клещи. Вот дама позволяет себя поцеловать, а вот и губы милого мальчика приносятся в жертву поцелую приветливой дамы. Вот колени одаренного поцелуем ничего более спешного не находят, кроме как согнуться, подобно сломанным тростинкам, а руки клонящегося долу — ничего более простого, кроме как снова обнять колени дамы. Колени дамы также неустойчивы, и вот они оба — добрая, прекрасная дама и простой бедный мальчик — объятие, поцелуй, крушение, слеза, — но самое главное: ужасный сюрприз для того, кто в этот самый момент отворяет двери комнаты; чем кладет конец как пресекшейся вмиг — обоюдно — любовной истоме, так и рассказу о ней.