Шантаж

Во вторник Знаменский пришел на работу хмурый, сердитый на себя, на работу, на человеческую природу. Пожалуй, даже на природу вообще: конечно, в Москве золотой осенью не больно насладишься, но все-таки неделю-полторы деревья украшают город, каждый кустик старается из последних сил. А тут по живому еще, по зеленому ударило морозом, листья почернели, скрючились, глаза бы не смотрели. Пал Палыч отвернулся от окна, открывавшего вид на краешек сада «Эрмитаж» с погубленной листвой.

Петровка, 38, пятый этаж, корпус «Б». Хорошо, на пятом только два кабинета следователей, целиком же отдел занимает второй этаж. Поэтому удалось пройти к себе, ни с кем почти не общаясь, не утруждая лица бодрой улыбкой.

Он поерзал по столу пластмассовой пепельницей, календарь уровнял с царапиной на столешнице, прикинул, под каким углом и где пересекутся прямые, если их проложить от спинок кое-как стоящих стульев. Привычная проверка — не побывал ли тут без него посторонний. Разные пластилиновые печати и особые ключи были для специалиста, по убеждению Знаменского, легко преодолимой ерундой. А вот такой простенький «беспорядок» чужак непременно нарушит. И нарушали несколько раз. То ли забегали сменить дежурного «жучка», то ли проверить по службе, не держит ли он у себя чего неположенного. Миномет, может быть? Или едкий «самиздатский» манускрипт? Шут их знает. Даже неинтересно.

Трюк, с помощью которого уберегались от досмотра наиважнейшие документы, был давно разработан вместе с Зиночкой Кибрит, и его Знаменский от всех скрывал. (Скроем и мы на случай, если он в употреблении у кого-то из берегущих тайны своих сейфов).

Протекло четверть часа казенного времени. Пал Палыч сидел на диване, мысли его блуждали далеко, дурное настроение усиливалось.

«Я не собираюсь сегодня работать, что ли?»

Вон их, сколько на очереди — целая коллекция физиономий таращится под стеклом на углу стола. И все «сидят за ним». В литературе для удобства автора и читателя следователь ведет одно дело. В жизни — кучу. Одновременно. Да еще групповых. Чтобы не завалить сроки, надо волчком вертеться.

А следователь посиживает на диване.

Открыть ящик, взять блокнот с закладкой. Страничка исписана сверху донизу. Это вторничный график. Хорошо, если треть пунктов не переползет на среду.

Рука уже потянулась, машинально минуя белеющий в прорехе обивки колпачок от авторучки — один из способов обуздать на редкость колкую и упрямую пружину. Ею старый диван потчевал неосторожных посетителей, и чего только Пал Палыч не перепробовал, сражаясь с нею. Глупый колпачок, примотанный липкой лентой, держался чудом. Скоро соскочит.

«Если мне пофартит арестовать хорошего матрацного мастера, пусть только справится с этим бедствием — немедленно отпущу за недоказанностью!»

Знаменский достал блокнот, пересел за стол. Перечень предстоящих дел окатил его рутиной. А сейчас требовалось чем-то перешибить впечатление от встречи у газетного киоска, которая и отравила утро.

«Но я ведь сделал, что мог. Больше я не могу ничего. Надо просто забыть и работать, и как-нибудь рассосется».

Он отодвинул блокнот и воззрился на скопище фотографий. График побоку. Кем бы заняться для отвлечения?

Самоуверенные усики, крепкая шея культуриста. Нет, не отвлечет, жидковат нутром. Пышноволосая красавица с улыбкой кинозвезды. Наводчица грабителей, которых Томин обещал со дня на день взять. Тогда и полюбуемся на звезду. Разношерстная компания веселых шоферюг. Директор автобазы сколотил из них шайку угонщиков. Грузовики «отстаивались» на базе и позже продавались колхозам, а те регистрировали их как самостоятельно собранные из запчастей. Ну и что мне даст сегодня горластая шоферня? К шутам их, пусть дозревают. Вот этот… смирненький такой с виду, податливый, губки обиженные, полон недоумения — за что сижу? Этот способен капитально отвлечь, за пять-шесть строк в протоколе все нервы измочалит. Он, пожалуй, в самый раз.

«Нет, будем самокритичны — для тебя я сегодня не в форме».

Хоть бы позвонил кто. Сорок одна минута казенного времени, а аппарат молчит. Небывалый случай. Старший следователь Знаменский никому не нужен. Никому заботы нет, что у него скулит сердце, что он раздосадован, сердит и не желает трудиться на ниве законности.

«Ладно. Хватит дурью мучиться! В конце концов…»