Шахматист

Примечание: гамбит – (от итал. dare il gambetto – поставить подножку – в шахматах и шашках: общее название дебютов, в которых одна из сторон (в большинстве случаев белые) в интересах быстрейшего развития, захвата центра или просто для обострения игры жертвует материал (обычно пешку или шашку, но иногда и лёгкую фигуру). Различают принятый гамбит (жертва принята), отказанный гамбит (жертва отклонена) и контргамбит (вместо принятия жертвы противник, в свою очередь, сам жертвует материал).

Звук был резкий, пронзительный, вибрировал на высоких нотах, больно ударял в барабанные перепонки, отскакивал от них и снова бил в одну точку, доставляя ушам невыносимые страдания. Вадим то закрывал их ладонями, то руками обхватывал голову целиком, прижимая её к коленям. Но звук всё равно проникал, издевательски настойчиво, не оставляя шансов на спасение. «Ну когда же ты замолчишь?! Когда же ты замолчишь?!» – в отчаянии шептал Вадим. Длительность родительских скандалов зависела исключительно от маминого настроя: она могла уложиться и в пять минут, а могла растянуть «удовольствие» на час, а то и дольше… Её голос становился визгливым, кричала она с надрывом и определённым налётом театральности, подкрепляя крик швырянием всего, что попадалось под руку, и не забывая украдкой бросать взгляд в зеркало. Она относилась к редкому типу женщин, которым гнев и ярость были к лицу. Прекрасная фурия. Однако наступал момент, когда разбушевавшаяся стихия вырывалась за невидимую грань – черты маминого лица искажались настолько, что пугали её саму, и наступал благословенный момент – она замолкала. Так же внезапно, как и начинала истерику. Отец чаще всего отмалчивался, хотя иногда пытался утихомирить супругу ласково-терпеливым: «Ты всё преувеличиваешь, Сашенька».

Родителей звали одинаково: Александр и Александра. И родились они в один день и в один год. Но при такой, казалось бы, кармической предназначенности друг другу, они были совершенно разными: отец – большой, спокойный, напоминал Вадиму доброго медведя Балу; мама – миниатюрная, порывистая, вся словно бы состояла из острых углов, и каждый угол больно ранил, разрушал их мир, тот мир, в котором Вадим появился на свет и счастливо прожил первые семь лет своей жизни. Возможно, он просто не помнил вспышек маминого гнева; может быть, они происходили реже… Но потом маму словно заколдовала злая колдунья. Её крик стал заканчиваться всегда одинаково: «Твой сын такой же никчёмный, как и ты!» Вадим не понимал смысла слова «никчёмный», но догадывался, что это не очень хорошее качество и мама сердится, что оно, это качество, у Вадима есть. Ему хотелось спросить разъяснений у отца, но, пока он ждал, когда с папиного лица уйдёт угрюмость, желание проходило, почему-то Вадим был уверен, что своим вопросом огорчит папу ещё больше, чем это уже сделала мама… Но самые неприятные детские воспоминания были связаны даже не с приступами маминой ярости, а с их последствиями – её раскаянием и стремлением исправить то, что только что уничтожала с таким упорством и страстью. Она прибегала в детскую и принималась тискать и зацеловывать его, обильно поливая слезами, причиняя физическую боль излишне крепкими объятиями, на теле потом оставались синяки и долго не проходили… Когда Вадим подрос, он научился мягко отстранять её, бормоча неловкие слова утешения и чувствуя себя предателем по отношению к отцу…

Вадим уже давно не стеснялся признаваться себе, что не любит эту женщину, почему-то «назначенную» ему в матери. И уже давно втайне ждал решительного шага от отца – что тот соберёт вещи, возьмёт сына за руку и скажет твёрдым тоном: «Прощай!» И это прозвучит так непреклонно, что мама поймёт – она над ними больше не властна.

И такой день наступил. Вот только папа не взял его за руку, а ушёл один. С единственным чемоданом. Молча. Навсегда.

Накануне он долго сидел у кровати сына, задумчиво гладил его по густому, жёсткому светлому ёжику на голове (Вадим унаследовал мамины голубые глаза и мамин же цвет волос), сказал непонятное: «Вырасти настоящим мужчиной и люби маму, всегда помни, что она любит тебя, даже если иногда тебе так не кажется». Вадим размышлял над его словами всю ночь. А утром за папой закрылась дверь, и точно такая дверь закрылась в душе Вадима…

У него и раньше было мало друзей. Общению с ровесниками он предпочитал шахматную доску. Расставляя фигуры на квадратиках поля, он уже представлял себе, как погрузится в волшебный мир логики и абсолютного хладнокровия. Настоящее сражение можно выиграть только так – логикой и хладнокровием. Чтобы всё было по-честному, Вадим одинаково старательно играл и за белых, и за чёрных, перевоплощаясь одновременно с поворотом шахматной доски. До последнего пытаясь изменить исход «битвы», хотя исход был ему виден уже после первых ходов. Это была его странность, которая удивляла и его самого…