Северные были

Конец осени 1919 года. Район станции Плесецкая…

Промерзшая и чуть прикрытая снегами земля стонала под кованым башмаком интервентов и копытами белогвардейской конницы. Одно из подразделений полка добровольцев-вологжан, специально сформированное для скорейшей ликвидации Архангельского фронта, отражало натиск целой вражеской части. Цепи озверевшего противника волнами скатывались по косогору, и чем ниже они спускались, тем гуще казался их строй. В окопе, вырытом наспех, невдалеке от свинцово блестевшей омутистой Мехреньги, кто-то тяжело вздохнул, но тут раздался хриплый, простуженный голос командира:

— Держаться до последнего!

— Держаться до конца! — приглушенно пронеслось по редкой цепи красноармейцев.

Замысел врага был предельно ясен: смести, раздавить, утопить в стылых омутах эту горстку красноармейцев. И тогда путь на Плесецкую, железнодорожную станцию, будет свободен. А там Няндома, Вологда, безостановочное движение дальше, на юг, разгромы городов и деревень, грабежи и убийства.

Бойцы подразделения, если можно назвать подразделением эту горстку добровольцев, большинство из которых были рабочие-большевики Вологодских железнодорожных мастерских, отвечали на отчаянную пальбу белых редкими выстрелами: берегли патроны, стреляли только по цели, наверняка.

«Победа или смерть!» — таков был их железный девиз.

Зловещие дымки выстрелов в цепи врага вспыхивали белыми облачками. Пули жалили песчаный бруствер окопа красных.

Из-за лесистого холма вырвался эскадрон белых. Задрожала под копытами хлипкая болотистая земля. И все равно цепь красноармейцев, выгнувшаяся теперь уже полукольцом, клятвенно повторяла:

— Держаться до смерти!

Погиб командир, все меньше оставалось бойцов. Внезапно опустившаяся ночь заставила врагов прекратить атаки. На поле боя стонали тяжелораненые, хрипели умирающие кони. Красные бойцы в своем окопе перевязывали раны, зарывали в землю погибших. Они знали, что ночью противник не пойдет в атаку, и эта ночь может их спасти. Что стоит переплыть в сплошной темени не такую уж широкую речушку и скрыться в глухих северных лесах? Но отступать нельзя. Надо выстоять, сдержать врага до подхода красных отрядов. Они ждали, что подкрепления идут, но не ведали, близко ли, далеко ли.

Ночь прошла без сна. Комиссар, теперь ставший и командиром отряда, обошел бойцов, пересчитал: маловато осталось.

Занялось серое утро. Зябкий онежский ветер разогнал туман и со стороны врага ударила пушка. «Успели за ночь подвезти орудия», — подумал комиссар. За первым выстрелом последовали другие. Снаряды в клочья рвали стылую землю. Началась атака. Но из разбитого окопа красных раздались редкие выстрелы. Патронов было мало, и красноармейцы отбивались штыками и прикладами. Прошло несколько минут, и все кончилось. Из разрывов низких туч выглянуло как бы посыпанное известковой пыльцой невеселое осеннее солнце.

…Их выстроили на окраине небольшой, домов в пятнадцать, северной деревушки. Они были изранены и бесконечно усталы.

Подошли английский полковник в теплой зеленой шинели и офицер в черной черкеске. Унтер-офицер доложил:

— Остатки большевистского полка в количестве шестнадцати человек выстроены для допроса, — и указал на связанных по рукам красных бойцов.

— Я знаю, что вы не виноваты, — вкрадчиво начал офицер в черкеске. — На бессмысленное сопротивление против нас и наших союзников вас подстрекал большевик Иванов. В том, что он здесь, мы не сомневаемся. Выдайте его, и мы гарантируем всем остальным жизнь.

Красноармейцы молчали.

— Даю пять минут на размышление, — сказал офицер и взглянул на англичанина. Тот согласно кивнул:

— Ол райт.

И от одного к другому стали передаваться тихие, твердые клятвенные слова: «Держаться до самой смерти!»

Возвратился офицер в черной черкеске.

— Комиссар Иванов, — повысил он голос, — три шага вперед! — И вся шеренга надвинулась на него. Офицер побледнел, но, стараясь не терять самообладания, спросил правофлангового:

— Как звать?

— Иван.

— Иван? — переспросил он. — Фамилия?

— Иванов, — безразлично ответил сутуловатый, заросший черной бородой красногвардеец, бывший кровельщик.

— Рожей в Иванова не вышел! — офицер хлестнул плеткой по лицу пленного и обратился к следующему:

— Твоя фамилия?

— Иванов.

— Звать?

— Иван.

Наступила очередь комиссара.

— Имя?

— Иван.

— Фамилия?

— Иванов.

Офицер ткнул следующего:

— Звать?

— Иван.

— Фамилия?

— Иванов.

— Подлецы! — заорал, багровея, белогвардеец и приказал:

— Расстрелять всех! Нет, повесить, вздернуть! Немедленно стройте виселицу!

Виселицу достроить не удалось. Подоспела подмога: два больших красных отряда.