Северное сияние

Лира вместе со своим деймоном прокралась через зал, стараясь держаться той стороны, которой не было видно из кухни. Расставленные вдоль зала три стола уже накрыли, серебро и хрусталь сверкали даже в полумраке, длинные скамьи ждали гостей. Из-под сумрачного потолка на неё смотрели портреты бывших Ректоров. Дойдя до помоста, Лира оглянулась на открытую кухонную дверь, и, никого не заметив, шагнула к главному столу, который был накрыт на четырнадцать персон: вместо серебряных приборов — золотые; не дубовые скамьи, а кресла из красного дерева с мягкими бархатными подушками.

Лира остановилась рядом с креслом Ректора и легонько щёлкнула ногтём по самому большому хрустальному бокалу. Чистый звон разнёсся по залу.

— Хватит играть в игры, — прошептал ей деймон. — Уймись.

Деймона звали Пантелеймон, и сейчас он принял обличье тёмно-коричневого мотылька, чтобы стать невидимым в полутьме зала.

— На кухне сейчас дым коромыслом, так что нас никто не услышит, — прошептала в ответ Лира. — А Дворецкий не зайдёт до первого звонка. Не суетись.

Тем не менее, она приложила ладонь к звенящему бокалу, а Пантелеймон устремился в другой конец помоста и скользнул в приоткрытую дверь, ведущую в Комнату Отдыха. Спустя миг он вернулся.

— Всё чисто, никого нет, — сообщил он. — Шевелись.

Согнувшись в три погибели, Лира метнулась в Комнату Отдыха под прикрытием стола, и только там выпрямилась и огляделась. В камине, служившем здесь единственным источником света, полыхало пламя, пожирая поленья, которые вдруг просели, взметнув в дымоход фонтан искр. Большую часть своей жизни Лира провела в Колледже, но раньше ей никогда не доводилось бывать в Комнате Отдыха: здесь разрешалось появляться только Мудрецам и их гостям, — женщин сюда не пускали ни под каким видом. Даже служанок — убирать в Комнате Отдыха было обязанностью Камердинера.

Пантелеймон опустился ей на плечо.

— Ну что, довольна? Давай убираться отсюда! — прошептал он.

— Подожди! Дай хоть оглядеться!

В комнате стоял овальный стол из полированного палисандрового дерева, уставленный всевозможными графинами и стаканами, и серебряная курительная стойка с подставкой для трубок. Рядом на комоде застыла маленькая жаровня и корзинка с маковыми головками.

— Хорошо устроились, а, Пан? — пробормотала Лира.

Она уселась в зелёное кожаное кресло, и едва не утонула, таким глубоким оно оказалось. Лира поджала под себя ноги, расположившись поудобнее, и стала разглядывать портреты на стенах. Опять какие-то Мудрецы, с молчаливым неодобрением смотревшие на неё из своих рам, одетые в мантии, бородатые и мрачные.

— Как ты думаешь, о чём они разговаривают? — спросила Лира, или, точнее, только начала, потому что за дверью прозвучали голоса.

— За кресло — быстро! — прошелестел Пантелеймон. Лира мигом вскочила и спряталась за своим креслом. Надо сказать, это было не лучшее место, так как кресло она выбрала в самом центре комнаты, но теперь оставалось лишь сидеть тише воды ниже травы…

Открылась дверь, и освещение в комнате изменилось: один из вошедших принёс лампу и поставил её на комод. Лире были видны его ноги в тёмно-зелёных штанах и начищенных чёрных ботинках. Слуга.

Затем чей-то низкий голос спросил:

— Лорд Азраил ещё не приехал?

Лира узнала голос Ректора. Затаив дыхание, она наблюдала, как в комнату рысью вбежал деймон слуги (в обличье собаки, которое принимали все деймоны слуг) и бесшумно уселся у его ног, а потом она увидела и ноги Ректора, обутые, как всегда, в чёрные стоптанные башмаки.

— Нет, Ректор, — сказал Камердинер. — Из аэропричала тоже никаких вестей.

— Полагаю, он будет голоден, когда придёт. Проведите его прямо в Зал, хорошо?

— Непременно, Ректор.

— Кстати, вы достали его любимого токайского?

— Да, Ректор. 1898 год, как вы и просили. Насколько я знаю, его светлость к этому вину неравнодушны.

— Хорошо. А теперь оставьте меня.

— Вам нужна лампа, Ректор?

— Да, будьте добры. Загляните сюда во время ужина заправить её, хорошо?