Сестры

Женя сидела рядом с водителем и вертелась во все стороны. Она то смотрела вперед, то прижималась к правому боковому стеклу, то подвигалась влево.

Водитель Вася Павличенко не выдержал:

— Катя, да не ерзай ты, непоседа!

Сержант Павличенко всегда называл ее Катей. Он либо забыл, либо совсем не знал, что еще года три назад Жене пришлось изменить имя и фамилию.

— Не буду! — Женя замерла.

Но через минуту все началось снова, она никак не могла успокоиться.

Немудрено! Она привыкла видеть за окнами машины изрытые снарядами поля, черные пожарища деревень, мосты со взорванными пролетами… А сейчас навстречу ей неслись многоэтажные, красивые дома, сады, парки, длинные корпуса заводов с дымящимися высокими трубами. И сидела Женя не в дребезжащем, обжитом, точно родной дом, автобусе с полустертой загадочной надписью:

Нет, она сидела сейчас в щегольском светлосером «опеле», который бесшумно мчался по широкому укатанному шоссе.

— Дядя Саша, — обернулась Женя, — это уже Москва? Да?

— Москва, Москва! — ответил сидевший позади майор. — Самая настоящая.

Москва!.. Женя мечтала о ней в лесу, в тесных землянках, на привалах у костра, во время долгих переходов. Сколько рассказов о ней наслушалась и в отряде и на фронте! И вот теперь наконец-то она видит шумную, нарядную, залитую солнцем Москву. Как тут усидишь на месте!

А машина тем временем миновала мост, широкую улицу и очутилась на площади.

— Арбат, — сказал Вася, не поворачивая головы.

— Арбат? — Женя тихонько засмеялась.

Какое смешное название! Арбат-горбат!.. «Что это значит?» — хотела было спросить Женя, но не успела. Она заметила круглое здание с колоннами. Вот так дом! Ни одного окошка, зато много больших стеклянных дверей. Над странным зданием — огромная буква «М».

— А это метро, да, дядя Саша? Метро?

— Выходит, что так, — улыбнулся майор.

Машина свернула.

Вася, очевидно, давно не был в Москве, потому что «опель» долго петлял в улицах и переулках, пока не остановился у подъезда трехэтажного дома.

Майор вышел из машины. Это был немолодой худощавый человек с чуть заметной сединой на висках.

Женя выскочила вслед за ним и сразу же увидела небольшую квадратную вывеску из толстого черного стекла. На ней холодно поблескивали золотом крупные прямые буквы:

— Здесь! — сказал майор и оглянулся на Женю.

Она сейчас была похожа на человека, собравшегося в далекий путь. Впереди что-то новое, неизведанное. Оно и манит, и радует, и тревожит…

И майор, ожидая нелегкой минуты прощанья, шагнул на ступеньку крыльца, точно на перрон вокзала:

— Пошли, Катюша.

Он вздохнул, взял Женю за руку, и они вошли в подъезд.

Машину немедленно облепили ребятишки. Они с любопытством разглядывали фары, дышали на тупой никелированный нос, гладили широкие закругленные крылья.

— Трофейная!

— Ого, «опель адмирал»!

Вася стал терпеливо объяснять, что «опель» этот принадлежал немецкому генералу и был захвачен вместе с его владельцем еще под Минском.

Возможно, мальчишкам удалось бы выудить и другие, не менее увлекательные подробности, но с крыльца уже сбегала Женя. За ней медленно шел майор.

— Вася, вот и бумажка! — крикнула Женя и протянула водителю бумагу со штампом отдела народного образования. — Правда здорово? Видишь: Ев-ге-ния Максимова… А написано-то как красиво!

— Чудно! — сказал сержант. — Вошла Катя, а вышла Женя.

— Да по-настоящему-то я Женя!

И она с шутливой важностью откозыряла.

— А ты, Катюша, теперь отвыкай от военных замашек, — проговорил майор, усаживаясь в машину. — Они тебе больше не подходят.

Женя нахмурилась.

Перебивая друг друга, ребята объяснили водителю дорогу. Окруженный мальчишками автомобиль медленно тронулся, завернул в узкий, кривой переулок и через несколько минут очутился на улице Горького.

Вот где простор!

Вася включил третью скорость, и «опель» стремительно понесся под гору, мимо высоких новых домов.

— Павличенко, ты что, в комендатуру захотел? — спросил майор. — Спешить некуда. Ты вот лучше Кате Москву покажи.

Женя смотрела прямо перед собой. Тяжелая, черная туча заслонила голубое небо. Пошел дождь. На мостовых запузырились лужи, вдоль тротуаров помчались мутные ручьи. Дома со статуями, стрельчатыми башенками, еще недавно освещенные солнцем, стали темными, мрачными.

Помрачнело и у Жени на душе. Она думала о том, что сейчас ей придется расстаться с друзьями. Надолго, очень надолго: дивизию дяди Саши переводят неизвестно куда, может даже на Дальний Восток. Его недаром называют «Дальний» — до него тысячи и тысячи километров.

Оживилась Женя лишь на Красной площади:

— Кремль!