Серый

Между оглоблями приземистой тележки стоял, лоснясь шкурой невиданной красы, уэльский пони. Я не удержался от соблазна: запустил пальцы в гриву, обнял за шею и потрепал по мягкой шелковой грудке. Ему понравилось, мы подружились, и я посмотрел его зубы. Пятнадцать лет, а еще совсем молодец. Глаза ясные, чистые, серая шерстка отливает здоровым блеском.

– Умный шельма, а? – услышал я чей-то голос и обернулся: нас разглядывал невысокий ладный парень. По тому, как он взъерошил ему челку, а тот ответно подсунулся ему под руку, было видно, что они обожают друг друга.

– Красавчик, – сказал я. – Где ты такого достал?

– На Зубастой, – ответил он, и у меня бешено заколотилось сердце. – Уже десять лет вместе. Как шахта закрылась, я его и купил. После того знаменитого пожара.

– Надо же, – сказал я. – Я там до самого конца работал. В тот день я был в шахте.

– Мировой был пожар! – ухмыльнулся он, потом прыгнул в тележку, разобрал вожжи, кивнул мне:– Будь здоров, приятель! – и уехал.

Я смотрел им вслед, пока их было видно, потом пошел своей дорогой, взбудораженный воспоминаниями.

Этот пони был вылитый Серый. Настоящий двойник. В ту давнюю пору я только начал работать в шахте и Серый был моим напарником, а такие роднее брата. Я скучал без него, и он скучал по мне. Конечно, это не сразу пришло, но очень скоро мы знали друг о друге, как говорится, всю подноготную. Он был шкодливый, как чертенок, пыльный, как пески аравийские, и чуть побольше кротовой кочки, но между друзьями это мелочи. Грохочущая старая клеть падает на глубину две с половиной сотни саженей, от скорости замирает сердце, потом выходишь на подземный рудничный двор и с другими откатчиками идешь к конюшне. Дорога петляет, конюшня вырублена в скальной породе, лошадки тянут морды из денников, на дверях бирки с кличками. Всего там было восемьдесят пони – покрупнее и помельче и всех мастей, какие им полагаются. Конюх подробно всех расписал. «Этот из Камберленда, а тот дартмурский; тот, что в углу, – шотландский. Мы его зовем Крошка, он в какую хочешь щель, в любую лаву просунется. Видишь того, лохматого? Он из отчего края, настоящий уэльсец. А этот вот – тихо, красавец! – с Изумрудного острова.[1] Тпру, ирландская образина!» Это означало, что красавец куснул его – из озорства, конечно.

Я влюбился в тех пони с первого взгляда. Я был в восторге от них – гнедых и в мушках, вороных и сивых, рыжих и пегих или мышастых, вроде Серого. Мне нравились их шелком отливавшие крупы, умные и не всегда дружелюбные глаза, мне не терпелось увидеть своего подопечного. Конюх провел меня в дальний конец, и там он помещался – серый, припудренный угольной пылью. «Твой, – сказал конюх. – Лучшего земляка из Уэльса здесь не сыщешь. Послушный как овечка, если с ним по-хорошему». Он показал, как запрягать. Все это время мы с интересом присматривались друг к другу, я и Серый, он явно прикидывал, на что я гожусь.

Мне никогда не узнать, чего стоило конюху удерживаться от смеха, но он, конечно, знал, что даже послушный Серый не прочь выкинуть номер. Я осторожно провел Серого по проходу и свернул в боковой коридор. Он послушно шел за мной, позванивая сбруей. Я еще подивился тому, что конюх, скрипя кожаным передником, словно подстраховывал нас, отстав на шаг-другой, но потом решил, что он просто тревожится за своего питомца. Мы вышли в откаточный штрек. Эта штольня почти на милю протянулась от ствола шахты к брокуэллским разработкам; туда уносились партии порожних вагонеток, там они загружались и канатной тягой возвращались к стволу. Это была, по существу, подземная железная дорога, свет моей лампы выхватывал из темноты рельсовый путь. Через эту же штольню уходил вверх, наружу, отработанный, надышанный людьми и пони в мили отсюда воздух, и Серому было достаточно разок вдохнуть его, чтобы сразу вспомнить о работе. В этом-то узком проходе он и начал приплясывать, петлять из стороны в сторону как психованный. «Шагай шибче, салага!»– рассмеялся конюх. Ничего другого и не оставалось, иначе пони просто размажет меня по стене. «Придержите его, придержите!»– молил я, и конюх ухмыльнулся и сунул руки в вентиляцию над головой. «Серый! – окликнул он. – Конфетка!» И тот сразу бросил дурачества и, раздувая ноздри, потянулся к нему. Мир был куплен за карамельку. В дело включились зубы. В жизни я не видел, чтобы сласти уничтожались с таким невероятным смаком, зубы, казалось, были специально приспособлены к тому, чтобы до последней крупинки истолочь конфету. Справившись с ней, Серый спокойно ожидал команды. Конюх тайком сунул мне в карман еще одну карамель. «Будешь мне должен, – сказал он. – Он потом еще запросит».