Серебряная равнина

Мы познакомились в маленьком чешском городке.

Были золотые дни сентября с еще жарким солнцем, сочно-зеленой травой, синевой неба, с прохладной тенью под платанами; городок был переполнен праздными людьми со всей Европы, и свежими утрами на галереях за целебной водой стояли очереди, по вечерам играл оркестр, толпы собирались на набережной, хорошо одетые люди сидели за столиками в открытых кафе — все говорило о жизни курортной, беспечной, легкой… И казалось мне, что работать здесь нельзя, даже трудно думать о чем-то серьезном; хотелось подчиняться только лени, бездумному любопытству, удовольствию созерцания — бродить по улочкам, вдыхать сыроватый запах камня (городок на горах, повсюду много каменных ступеней), заходить в веселые магазинчики, пить пиво, есть мороженое.

Когда же ранним утром однажды я вышел на прогулку и на тротуаре услышал из открытого окна гостиницы звонкий щебет пишущей машинки, мой интерес к этому знакомому звуку походил, вероятно, на удивление. Я посмотрел вверх на окна, на распахнутые двери беленьких балкончиков — там было по-утреннему прохладно, пусто, однако стук машинки по-прежнему раздавался в чистом воздухе.

Как известно, серьезные писатели не любят подробно говорить о каторжном своем труде, редко произносят слова «творение», «творчество», чаще употребляют скромное и простое понятие — «работа». Уже после знакомства с семьей Томановых я между прочим спросил их, не знают ли они, кто так неистово простреливает тишину нашей улочки двумя пишущими машинками, они оба смутились, засмеялись, и Йозеф Томан ответил мне:

— Немножко работаем.

С Йозефом Томаном я был знаком раньше по его философским романам, переведенным на русский язык: «Дон Жуан» и «После нас хоть потоп». Последний роман этот (о Древнем Риме) произвел на меня сильное впечатление ярчайшими подробностями быта, давно ушедшего в историю времени. И мне любопытно было узнать, как автор собирал материал перед тем, как написать первую строку. Йозеф Томан отвечал охотно, лукавый блеск загорался в его глазах, высокий лоб мудреца чуть собирался морщинами, когда он поглядывал на свою жену, которая переводила беседу: она говорила с акцентом, произносила фразы как-то очень живо, весело…

Осенью сорок четвертого года под Дуклой в Карпатах моя батарея стояла в сотне метров от чешских окопов: по причине взаимного гостеприимства полевые кухни сразу же стали общими, однако прочное солдатское товарищество наше было закреплено в тяжелейших боях бок о бок, освящено кровью, пролитой на карпатских вершинах.

Я чувствовал сейчас себя не совсем ловко, ибо не читал книг Томановой, она же более не сказала о литературе ни слова, и военное прошлое, хорошо знакомое обоим, заняло нас полностью.

Мы много говорили о карпатской осени предпоследнего года войны, о той осени, запах которой я помню до сих пор — винный запах увядающей листвы, смешанный с ядовито-чесночной горькостью тола, запах предзимнего октябрьского ветра и схваченной по утрам первым морозцем коры уже оголенных деревьев.

Мы вспоминали сожженные танки на узких горных дорогах и первую контратаку немцев, командарма 38-й генерала Москаленко и генерала Свободу на Дукльском перевале.

Потом Мирослава Томанова сказала, что она написала книгу о том времени — о тех незабытых годах и днях борьбы за свободу, о чехословацких солдатах и офицерах, воевавших вместе с Советской Армией, о потерях и обретениях, о страданиях и мужестве.

Я прочитал эту уже переведенную книгу, только вернувшись в Москву, и теперь предлагаю ее вниманию читателя.

Юрий Бондарев

Книга, которую вы открываете, — прежде всего о людях, о все еще не изведанных до конца глубинах человеческого существа, диапазон чувств которого воистину безграничен: от нежной любви до всепоглощающей ненависти, от мучительного страха до поражающего воображение героизма и самоотверженности.

Вы встретитесь на страницах этой книги с мужчинами и женщинами в солдатских шинелях, которые, повинуясь законам войны, идут вместе, плечо к плечу, долгие месяцы и даже годы. Вы будете следить, как с каждым днем становятся все более сложными их взаимоотношения, отражающие бесконечные оттенки их характеров и душ.

Читатели иногда спрашивают у меня, как мне удалось связать воедино два разных тематических ракурса: солдаты в бою и солдаты в дни затишья, отдыха, — ракурсы, которые, дополняя взаимно друг друга, в равной степени важны для изображения человеческого характера.