Серебряный огонь

Август 1594 года – Сюрвилье

Гроза с ливнем, напоминавшим всемирный потоп, довершила разрушения, начатые людьми. Окруженные плетеной изгородью поля, серо-коричневые, покрытые слоем грязи, словно перепаханные рукой взбесившегося великана, представляли собой жалкое зрелище. Охота, устроенная владельцем Сюрвилье для себя и своих друзей, закончилась, и для жнецов этим летом не осталось работы.

Безудержная кавалькада благородных господ и их егерей, разрушая на своем пути плетни, пронеслась подобно шторму по золотому морю спелой пшеницы. Уцелевших колосьев едва ли хватило бы для утоления голода будущей зимой. Но и эти жалкие остатки уже несколько часов утопали в грязных потоках.

Затуманенный взор Фелины был направлен поверх полуразрушенной стены из валунов, отделявшей сельскую церковь и крохотное кладбище от пашни. Она не замечала ни опустошений на полях вблизи кладбища, ни наскоро вырытой могилы возле своих босых ног. Очертания грубо сколоченного креста растворялись в летящей с небес воде.

Могила стала прибежищем лишь для растоптанного тела. Сердце ее отца осталось там, снаружи, среди уничтоженных надежд на добрый урожай. Оно прекратило биться прежде, чем он в порыве безысходного отчаяния бросился навстречу лошадям графа и его егерей.

Однако влага на щеках Фелины означала лишь следы ливня, а не следы печали. В девушке пылал огонь, способный высушить любые слезы и свести на нет любое горе.

От застывших пальцев на ногах до последнего, промокшего насквозь локона она была полна ненависти и гнева, которые ей хотелось выкрикнуть наружу, чтобы избавиться от их непомерного давления, спиравшего воздух в груди. Однако таким выкриком она, вероятно, огорчила бы доброго аббата Видама, который всегда старался внушить ей смирение, столь нужное, по его мнению, Фелине.

Смирение! Само это слово распрямило ее плечи и заставило сжаться в узкую щель побледневшие губы.

Может быть, ей еще и спасибо сказать за то, что граф де Сюрвилье не считал нужным соблюдать указ короля. Разве Генрих IV в числе первых указов не запретил с марта месяца охоту на вспаханных полях и виноградниках во всем Французском королевстве? Кто он такой, этот граф, позволивший себе попросту забыть об этом указе своего повелителя? И где судья, способный наказать графа за убийство ее отца, за лишение Бландины надежды на будущее, за изгнание самой Фелины из родных мест?

Мысли о сестре на время смягчили суровые черты девушки, отразив в них глубокое отчаяние.

Бедная, милая, далекая от мирских страстей Бландина! Скромный вклад, необходимый для ее поступления в монастырь благочестивых жен в Бомоне, должна была обеспечить продажа будущего урожая. Найти убежище за стенами монастыря было не только горячим желанием сестры. Умершая три года назад мать также мечтала, чтобы малышка обрела там надежный приют.

Но ни в каком монастыре не нужны нищие с пустыми руками. Никто в это трудное время не пожалеет двух девиц, у которых нет уже ничего кроме скромной одежды на их телах. Беднейший крестьянин из их деревни ожидал бы, по крайней мере, нескольких су или клочка земли в приданое, если бы решился жениться на одной из них.

Однако немногие скопленные отцом монеты ушли на покупку дорогих семян и нового плуга. Эти расходы могли бы оправдаться после сбора урожая! И надежда не была напрасной. Плотные колосья тянулись кверху на упругих стеблях в таком количестве, которое обещало после уплаты аренды владельцу Сюрвилье немалый остаток для Жана и его детей. Заслуженная награда за тяжелые годы беспросветного труда и жизни впроголодь.

Теперь же у них был лишь выбор между возможностью побираться или поступить служанками в замок Сюрвилье.

Фелина даже не почувствовала, как ее пальцы сжались в кулаки. Участь служанки, такой прелестной, как Бландина, в этом замке нетрудно было себе представить. Да еще и служить убийце их отца! Нет, уж лучше умереть с голоду!

Никто кроме аббата все равно не отметит ее смерть даже заупокойной молитвой.

Отец был замкнутым, молчаливым, ему мало было дела до других. Да и хижина, стоявшая на самом краю Сюрвилье, возле леса, на участке земли, где давно не работала мельница, отделяла жизнь семьи от жизни остальной деревни. Мать и Бландина искали утешения в молитвах.

Только Фелина, насколько помнила себя, разделяла любовь отца к земле и к животным. С ранних лет она помогала ему скорее как батрачка, чем как дочь. Арендная плата, наложенная графом на крестьян, была так высока, что часто справиться с ней можно было лишь за счет полуголодного существования. И лишние руки уменьшали нужду.

Фелина только теперь ощутила подлинный страх перед жизнью. Никто не спрашивал о ее чувствах. Как только весть о смерти Жана дошла до замка, управляющий графа назначил нового арендатора. До ближайшего утра им нужно было освободить хижину для Мориса и четырех членов его семьи.