Сердце пирата

Лондон, июнь 1746 года

Пытаться унять всеохватывающий ужас было все равно что стараться согреться в сырой, кишащей паразитами и крысами темнице.

Совершенно невозможно.

Джеймс Маккейд прижал колени к груди, в то время как судороги холода и ужаса сотрясали его тощее тело. Он успеет еще нарастить мясо и станет крепким мужчиной – так уверяла его мачеха. Но она ошибалась. Для того, чтобы намечавшиеся широкие плечи и мускулистые руки могли преобразить его, уже не оставалось времени.

Не пройдет и двух недель, как он будет мертв.

Джеми вновь откинул голову на сочившуюся влагой стену своей камеры. Никто не ожидал, что все так кончится. Сейчас он должен был бы въезжать в Лондон на гордом жеребце, среди радостных криков приветствующих его толп. Герой, любимец публики, способствовавший восстановлению на троне законного монарха.

Закрыв глаза, Джеми позволил фантазии разливаться в его мыслях подобно подогретому меду. Усеявшие его путь цветы, улыбающиеся лица прелестных девушек, стремящихся заполучить поцелуй бравого борца за справедливость. Его приветствуют как соратника принца Чарльза Эдуарда Стюарта, как одного из тех, кто, не зная страха, рисковал всем, чтобы возвести на трон законного наследника.

Гулкий звук голосов за стенами камеры нарушил хрупкую мечту. Толпы исчезли, приветственные крики развеялись, как туман над Каллоденом, оставив за собой мертвые, исковерканные тела его товарищей, лежащие на залитой дождем равнине. И вопли агонизирующих пленных, добиваемых солдатами герцога Кумберлендского.

Когда дверь его камеры со скрипом отворилась, реальность обрушилась на Джеми подобно волнам, разбивающимся о скалы. Восстание бесславно окончено. Принц Чарльз побежден, его когда-то могучая армия разгромлена, а сам принц… Слухов было предостаточно. Одни говорили, что он мертв. Другие – что сумел бежать, переодевшись в женское платье. Третьи хвастливо уверяли, что он еще вернется, чтобы продолжить борьбу.

Но для Джеми это будет слишком поздно. Он попал в плен и был отдан под суд. Признан виновным в самом непростительном преступлении – поддержке проигравшей стороны. И приговорен к повешению.

Прикрывая глаза рукой, он сощурился на свет, заливший темную камеру. Джеми не мог разглядеть, кто держал фонарь. Потом тот заговорил… и глаза Джеми обожгли слезы радости, слезы надежды.

– Отец, – хрипло, после долгого вынужденного молчания, произнес он.

– Да, в славное положеньице ты попал на этот раз, Джеймс. В славное положеньице.

Джеми с трудом поднялся на ноги, бывшие без движения столь же долго, сколь и язык. Он ожидал, что свет приблизится, и, когда этого не случилось, плечи его опустились.

– Я тебя предупреждал, Джеймс. Помнишь?

– Да, сэр.

– Я говорил тебе, что глупо верить в этого напыщенного претендента на трон. – Он помолчал. – Ты ведь помнишь мои слова?

– Да. – Джеми все отлично помнил. Яростные слова отца. Собственное лихорадочное оправдание своего поведения. Уход из дома.

Джеми откашлялся. Ему не хотелось говорить об этом. Он не видел никого из своей семьи с тех пор, как покинул дом, чтобы вступить в армию горцев, стоявшую около Манчестера.

– Как поживают Маргарет и Логан?

– Очень мило с твоей стороны спрашивать об этом. Если они и находятся в безопасности, то уж не благодаря тебе.

– Я бы никогда не сделал ничего такого, что могло бы им повредить, – горячо возразил Джеми. – Никогда.

– Думаешь, твоя мачеха не плакала, когда ты ушел? Думаешь, твоему брату Логану не придется расплачиваться за совершенную тобой глупость? Но тебе все это было безразлично.

– Нет, не было. Мне это совсем не безразлично. – Он по-своему любил мачеху, хотя, встретившись с нею впервые, не думал, что это когда-нибудь будет возможно. Она служила тем буфером между Джеми и его строгим отцом, которого ему недоставало с тех пор, как умерла мать. – Она придет меня навестить?

– Ты с ума сошел? Вот в чем дело, оказывается. Ты такой же ненормальный, как и твоя мать. Маргарет больше не желает иметь с тобой ничего общего, и я тоже. Я приехал в Лондон, чтобы постараться убедить власти, что отрекся от тебя. Что к наделанным тобой глупостям я не имею никакого отношения. – Он опустил фонарь, и Джеми увидел его злобно нахмуренное лицо, почти дьявольское в неверном мерцающем свете. – Гиблое дело поддерживают только дураки.

Он повернулся, ставя точку после своих слов металлическим лязгом захлопнувшейся за ним двери.

Нью-Провиденс, июль 1762 года

– Не думаю, чтобы вам стоило туда идти, мисс Корнуэлл.