Семья Зитаров. Том 2

Шесть семейств со своими пожитками набилось в маленький товарный вагон. Двадцати странникам предстояло проделать длинный путь в несколько тысяч километров по необозримым российским просторам. Среди пассажиров были курземцы с берегов Абавы, двое с литовской границы, несколько рижан и жители вндземского побережья. В дождливый октябрьский вечер они сошлись в этой тесной теплушке.

В обоих концах вагона были устроены в два яруса нары. Под ними все заложено тюками, мешками, ящиками и чемоданами беженцев; посреди вагона — чугунная печурка. Мужчины по очереди постоянно заботились об огне.

Зитары заняли одну из верхних нар. Эльза устроилась у окна, второе окно отвоевал Эрнест; остальные разместились посередине. У верхних нар были свои преимущества: там светлее, можно любоваться на мелькавшие за окном поля, луга, и вся семьи чувствовала себя до некоторой степени обособленно. К тому же здесь не дуло от дверей.

Валтериене и Сармите устроились внизу, под нарами Зитаров. Там всегда царил полумрак, всегда что-то беспокоило, ворочалось и толкало, и в продолжение всего долгого пути человек чувствовал, что и он всем мешает. Рядом с Валтерами расположился какой-то одинокий старичок из Бауски и самый состоятельный человек в вагоне — Блукис. Он подъехал к станции на извозчике, как барин, — в черном пальто с каракулевым воротником и с двумя солидными чемоданами. Он единственный из всех пассажиров всю дорогу пробыл при галстуке, крахмальном воротничке и аккуратно через день брился. Когда все перезнакомились и разговорились, выяснилось, что Блукис занимался скупкой скота и всякими другими спекуляциями. У него водились деньжонки; он надеялся и на чужбине заняться выгодными делами. Ему могло быть лет сорок пять. Черные усы, круглое краснощекое лицо, массивная золотая цепь, растянувшаяся по животу, — все это резко отличало скототорговца от окружавших его полуразоренных людей: Но он, казалось, не замечал этого и старался ладить со спутниками.

В другом конце вагона пристроилась большая семья курземцев и две одинокие пары. Их нежные отношения походили на воркование голубков, и это служило постоянным поводом для шуток. Одна пара была уже средних лет, другая — совсем молодые люди. Были ли они женаты, этого никто так и не выяснил, но поведение молодой пары явно доказывало, что это их медовый месяц. Они целовались на глазах у всех, ведь не может же человек, обуреваемый такими чувствами, ждать несколько недель, пока представится возможность целоваться наедине. Вначале соседи зубоскалили, но скоро привыкли, так же как привыкли ко многому другому, что в нормальных условиях казалось бы невозможным и неприличным.

Сжатые, словно сельди в бочке, потерявшие родину и не знающие, что их ожидает в конце пути, — таковы были они, эти двадцать различных людей. Но нельзя сказать, чтобы они казались слишком подавленными и мрачными. Самым грустным был их первый вечер. Когда поезд тронулся и беженцы поняли, что они покидают родину, каждый горько задумался, осознавая всю огромность потери; он представил себе неизвестное, что ждет его впереди. Послышались вздохи, в темных уголках раздалось сдерживаемое всхлипывание. Только дети: не горевали, их радовала монотонная песня колес. Для них начиналось долгожданное, интересное приключение.

Утром беженцы прибыли в Валку. Пасмурный, дождливый день, мокрые люди на перроне, несколько арестантских вагонов с решетчатыми окнами… И опять гудит паровоз, звенят, сталкиваясь, вагонные буфера и эшелон катится дальше. На станциях еще изредка слышится латышская речь, затем она звучит все реже и реже и наконец исчезает совсем. Вместе с ней исчезли латышские усадьбы и поселки. Теперь за окнами мелькали бедные деревни с полуобвалившимися, замшелыми избенками. По грязной дороге брели крестьяне в лаптях. Лапоть, символ нищеты, властитель бескрайних просторов России от Пинских болот до Урала! Но не дальше. За Урал, как утверждает Мамин-Сибиряк, лапоть не осмелился шагнуть, потому что гордый, энергичный сибиряк не пустил его на свою землю.