Сельская картинка

Перевод Д.А. Горбова

Из сборника "Дикая Бара"

Государственное издательство художественной литературы

Москва 1954

Мимо окон шла свадьба. Женщины махали платками над головой и громко пели, так что далеко было слышно.

— На вид получается, словно все веселы и довольны, а кто знает, есть ли тут сердца, которые в самом деле радуются и ни о чем не горюют,— сказала я своей приятельнице.

— Это брак по расчету, а в таких случаях редко бывает взаимная склонность. Но удивительно то, что, хотя настоящий брак по любви встречается не часто, неудачных супружеств в деревнях все же не так много.

— Только чистые, пылкие души способны испытывать истинную любовь, которая делает человека счастливым и возвышает его. Да и тут необходимо, чтобы обе стороны обладали душевным благородством, внутренней утонченностью, твердой волей, не поддающейся посторонним влияниям, чтобы этот божественный огонь не угас. Такая любовь противостоит всяким невзгодам, но она — явление исключительное, одинаково редкое и у богатых и у бедных. У одних сердце испорчено ложной образованностью, а у других оно слишком грубо. Крестьянин прикован телом и душой к тем комьям земли, на которых он в поте лица добывает хлеб свой. Мысль его не поднимается выше. С самой юности он бродит впотьмах, и никто не осветит ему дорогу, никто не снимет пут, давящих его душу! Нрав его чистый, простой, но не облагороженный, ум — здоровый, но невежественный, сердце по существу искреннее и доброе, но недоверчивое, а независимость его давно сломилась под ярмом.

— Да как же возникнуть в их сердцах настоящей, святой любви? Парень любит девушку, любит искренно; но папаша скажет: «Не ходи туда, за ней мало дают, не смей жениться»,— и парень вздохнет, повесит голову, порвет с ней и начнет свататься к другой. Если он хозяйственный, то заглушит мучительные мысли тяжкой, изнурительной работой, оставит все остальное на волю божью и мало-помалу привыкнет к нелюбимой жене. Иным, конечно, дом, где их ничто не радует, опостылеет; они начинают искать развлечений на стороне и находят чаще всего в корчме, где топят в стакане свое горе по потерянному счастью... А все-таки случается, что и у деревенских любовь обнаруживает свою силу, и беда, если они не могут устранить помеху и если у папаши лоб крепкий: тут зачастую оба вовсе погибают от горя... Примеров таких немало: даже на моих глазах было несколько случаев.

— А я думала, что деревенские сердца вовсе неспособны к истинной любви, и была бы рада услышать хоть про один такой случай.

— Познакомилась я в одной деревне с молодой крестьянкой. Видно, прежде очень красивая была. Но когда я ее встретила, она напоминала угасающий факел. В темнокарих глазах не светилось живого огня, губы — бледные, пожелтевшее лицо никогда не вспыхнет румянцем радости, лоб словно повит черной траурной вуалью. У каждого при взгляде на нее сердце наполнялось жалостью. Мы сидели с ней в саду под цветущей яблонью, и она открыла мне причину своей печали.

— Видите вон тот дом, через две усадьбы от нас? — так начала она.— Оттуда был Томеш. Детьми мы с ним ходили друг к другу, а иногда весь день играли вместе в этих садах. Коли у Томеша подавали что вкусное к обеду, он приносил мне кусок, коли у нас — я приносила ему. Случалось, он дразнил меня, мы часто с ним дрались, но тотчас же опять мирились, а никто из мальчишек не смел меня обидеть, боясь получить за это колотушки от Томеша. Когда я подросла, мать запрягла меня в работу, так что мне, кроме как в воскресенье да на посиделках, с Томешем мало говорить приходилось. Когда мне пошел шестнадцатый год, меня отправили к тетке в Германию, и я пробыла там с осени до самого сенокоса. Я так тосковала, что больше просто выдержать там не могла, и отцу пришлось за мной приехать. Вернулась я в субботу вечером домой, а в воскресенье утром пошла к обедне. Перед костелом стоят парни; все со мной за руку здороваются, уверяют, что меня узнать нельзя, так я выросла. Среди них был и Томеш. Прежде мне никогда в голову не приходило, красив он или нет, а тут я сразу поняла, что он красивей всех парней. Когда он мне пожал руку и ласково поглядел на меня, я покраснела до ушей. В костеле я даже молиться не могла: передо мной все время стояли его синие глаза и звучал его голос: «Здравствуй, милая Гана!» Из костела мы пошли домой вместе с ним.

Вечером в корчме была музыка, и девчата зашли за мной... Тут мне опять показалось, что Томеш танцует лучше всех,— поэтому я охотней всего танцевала с ним. После третьего танца я должна была идти домой, и Томеш пошел меня провожать.

— Пойдем в сад,— сказал он, и мы пошли.

— Гана,— начал он, идя рядом со мной,— я по тебе больно соскучился.

— Тебе-то чего скучать? Ты ведь дома был; вот меня на чужбине, среди людей, которых я не понимала, действительно взяла такая тоска, что я чуть не заболела. У тебя здесь были радости, а у меня не было никаких.