Секретов не будет

Моя жизнь началась с войны. Правда, до войны были школа, Дворец пионеров, футбол, ласковые руки моей мамы. Но все это ушло без возврата вместе с листком отрывного календаря, помеченным двадцать вторым июня сорок первого года.

Я ушел в армию с первых дней войны семнадцати с половиной лет от роду. Был минометчиком, командиром отделения автоматчиков, летал воздушным стрелком на штурмовике «Ил-2». Горел в воздухе, был ранен в пехоте, но был слишком молод для того, чтобы написать о пережитом по горячим следам. Теперь же спустя много лет мои мысли все чаще обращаются к войне, к моим боевым друзьям, живым и мертвым.

Мне всегда тяжело было встречаться с Марией Федоровной. И прежде всего потому, что ей самой, я знаю, нелегко было меня видеть. Конечно, она приглашала заходить, говорила, что будет рада гостю. Но всякий раз в ее глазах я угадывал немой укор. И чувствовал перед Марией Федоровной страшную неловкость оттого, что я двигаюсь, работаю, вообще существую.

Мария Федоровна жила в соседнем доме. Каждое утро она выходила из своего подъезда с сеткой-авоськой в руках. В авоське — пустая молочная бутылка и сложенный вчетверо хлорвиниловый пакет для хлеба. Если я замечал ее издалека, то подходил к витрине обувного магазина, будто меня очень интересовали импортные полуботинки последней моды.

У Марии Федоровны было слабое зрение, и она проходила мимо, не узнавая меня. Маленькая, сухая, в стареньком черном пальто еще довоенного кроя, она шла медленно, осторожно, слегка припадая на левую ногу, которую сломала в начале зимы.

Об этом несчастье я узнал от дворничихи тети Тамары. В тот день я возвращался домой с работы, собираясь тут же ехать в Лужники на хоккей. И вдруг услышал за спиной знакомый простуженный голос:

— Иван Ильич, а я-то вас ищу!

Тетя Тамара, крупная, широкоплечая женщина в синем халате, одетом поверх овчинного тулупа, что делало ее еще массивнее, оставила работу и взяла метлу наперевес.

— А Марию Федоровну в больницу «Скорая» забрала, — сказала она и шумно вздохнула. — Вот здесь, на переходе, поскользнулась и упала.

Никакой дополнительной информацией тетя Тамара не располагала. Она густо, по-мужски откашлялась в брезентовую рукавицу и принялась вновь махать метлой.

Я тут же позвонил в редакцию Владику Фроловскому, и мы условились встретиться через полчаса на выходе из метро «Сокольники».

Ранний зимний вечер окутал город. Зажглись уличные фонари, в их бледном свете тихо кружились снежинки. Деревья лесопарка были величавы и спокойны.

Мой старый друг появился с небольшим опозданием. Высокий, нескладный, как всегда, необычайно деловой, он был одет в серую голландскую куртку и в зеленые вельветовые штаны. От его каштановой шевелюры валил пар. Зимней шапки он принципиально не признавал.

— Пришлось сдавать еще триста строк в номер, вот и задержался, — сообщил Владик, отдуваясь.

Потом мы долго уламывали дежурного врача, чтобы он пустил нас к больной.

— Уже поздно, посещения закончились, — все твердил врач.

Владик показал свой журналистский билет, и врач смилостивился. Он спросил совсем уже иным, дружелюбным тоном:

— А вы, собственно, кто ей будете?

— Кроме нас, у нее никого нет, — ответил я уклончиво.

Мы едва втиснулись в малюсенькие, застиранные халаты, которые сразу же сделали нас уродами, и пошли длинным, мрачным коридором. Тут лежали больные, не уместившиеся в палатах. Спустя много лет после фронтовых эвакогоспиталей мы увидели так много людей с переломанными руками и ногами. Было странно и необычно глядеть в мирные дни на все эти костыли, трости, на гипсовые повязки, слышать стоны больных.

Марию Федоровну мы обнаружили здесь же, в коридоре. Она лежала под юбилейной стенгазетой хирургического отделения, которая открывалась большим портретом Федора Михайловича Достоевского.

— Родные мои, вспомнили обо мне, отыскали, — сказала Мария Федоровна, силясь приподняться на локтях. — Тоскливо одной-то, без участия… Да тут еще всю ночь кошмары мерещились: Раскольников убивал старуху ростовщицу. Не удивительно, портрет-то все время перед глазами…