Седьмое небо

На излете августа в дымоходе дома на углу Кедровой улицы поселились три ворона. По утрам они поднимали такой гвалт, что пробудился бы даже мертвый. Они набирали в клювы камней и швыряли их в венецианские окна, выдирали друг у друга перья, которые потом обнаруживались в самых неожиданных местах: в тарелках с кукурузными хлопьями, в карманах одежды, вывешенной сушиться на улицу, в стеклянных бутылках с молоком, которое молочник развозил на рассвете.

С тех пор как шесть лет тому назад от картофельного поля отрезали участок под строительство, этот дом на углу первый остался пустым. До появления здесь строителей весь городок состоял из здания почты возле шоссе и ферм вокруг него. Всю ту первую весну жители Кедровой улицы, разбивая перед своими домами лужайки и высаживая мимозы и тополя, находили в земле упорно не желавшие сдаваться картофелины; в дни вывоза мусора у бачков вырастали настоящие картофельные горы. Все в округе было новенькое, только что отстроенное: начальная и средняя школа, супермаркет, полицейский участок у трассы. Даже сам воздух здесь казался новым, с непривычки от него даже могла закружиться голова, и обитателям Бруклина или Квинса, приезжавшим в гости к родным, приходилось отлеживаться с мокрой тряпкой на лбу. Кора деревьев оставляла зеленые пятна на ладонях смельчаков, отваживавшихся взобраться на их тонкие зыбкие сучья. Все дома здесь были на одно лицо, и долго еще мужчины, возвращаясь с работы, сворачивали к чужому участку, ребятишки забегали за молоком и печеньем не в свой дом, а молодые мамаши, выходя на прогулку с младенцами в новеньких колясочках, дотемна блуждали по неотличимым друг от друг а улочкам мимо неотличимых друг от друга зданий, пока не появлялся спасительный фургон мороженщика, звук колокольчика которого приводил их к родному крыльцу.

Стороннему взгляду эти дома, наверное, и теперь, шесть лет спустя, казались близнецами, но те, кто здесь жил, без труда различали их по цвету известки на кирпичной кладке фасада, по ящикам для растений, по украшавшим газоны глиняным фигуркам или живой изгороди, обрамлявшей подъездную дорожку. Теперь, гоняя мяч летними вечерами, ребятишки безошибочно знали, какую дверь открыть, и в какое окно зашвырнуть влажную пропотевшую одежду. Матери больше не привязывали к запястьям малышей бумажки с адресом, отправляя их погулять на задний двор. Даже собаки, которые весь первый год в растерянности сбивались в стаи на перекрестках и выли посреди бела дня, теперь точно знали, под каким кустом зарыта их косточка и где они устроятся на ночлег.

Чтобы ладить с соседями, достаточно было соблюдать два неписаных правила: не совать нос в чужие дела и вовремя подстригать лужайку перед домом. А поскольку все жители происходили из одной среды, и для каждого из них это был первый собственный дом (а в большинстве случаев и вообще первый дом в семье), молчаливое соглашение неукоснительно соблюдалось — пока смерть мистера Оливейры не нарушила этот пакт. В один ноябрьский день, когда в половине пятого небо вдруг почернело и ребятишки с санками потянулись на ту сторону шоссе к Покойничьей горе в надежде дождаться снега, мистер Оливейра забрался в постель, под два шерстяных одеяла. Он улегся на бок, сделал три глубоких вдоха, подумал, что надо бы залить в радиатор «крайслера» антифриз, после чего уснул и больше не проснулся.

Вдова Оливейры, обладательница старомодных взглядов и мастерица варить варенье из винограда, который ее муж посадил у дома, немедленно уехала к замужней дочери в Виргинию. Пока миссис Оливейра решала, остаться ли ей у дочери или вернуться домой, где она была единственной женщиной старше шестидесяти, дом вдруг ни с того ни с сего начал разрушаться. Под Рождество рассохлись и слетели с петель ставни. К февралю пошел трещинами асфальт у крыльца. К исходу весны на лужайке перед домом так буйно разросся бурьян, что она прослыла на всю округу рассадником москитов и люди стали переходить на другую сторону улицы, лишь бы не идти мимо. Джо Хеннесси, который уже шестой год состоял в полиции округа Нассау, отрядили на разведку, и он, вооружившись собственной новенькой газонокосилкой, наконец отправился на злополучный участок. Рост Хеннесси достигал шесть футов и два дюйма, и силы полицейскому было не занимать, но, выкосив половину двора, он так утомился, что ему пришлось присесть на крыльцо и перевести дух. К июлю, когда миссис Оливейра все-таки решила продать участок, оказалось слишком поздно. От дома исходил странный запах, несмотря на то что все окна и двери были плотно закрыты и заперты на замок, и этот приторный дух, наводивший на мысль о переваренном варенье, забытом на дальней конфорке плиты, отпугивал потенциальных покупателей.