Счастливый случай

Петюшке Вихорному только наступил семнадцатый год, но он уже управлял за большака в доме и считался хозяином по всей деревне. Он ходил на сходку и хотя голоса там не подавал, но его принимали в счет и с его дома не брали штрафа.

Отец Петюшки смолоду жил в Питере, бывал дома редко, потом и совсем заболтался там, лет пять уже про него и слуху не было: паспорта из деревни он не брал и никакой вести о себе не давал.

Детей у матери Петюшки было еще две дочери: одна старше Петюшки, другая -- моложе. Вчетвером они и жили.

Петюшка второй год уже пахал с старшей сестрой и справлял другие мужицкие работы: городил плетни, рубил дрова, в покос отбивал косы, насаживал грабли. На все у него была охота и ко всему способность. Но больше всего у него было дарование к грамоте. Школу он прошел в три года почти шутя. Письма писал он как нельзя лучше. У него были и бойкость и склад. Случалось, к нему приходили писать письма и из других деревень, а читать он любил больше всего на свете. Лишь только ему попадется какая-нибудь книжка, он с ней и за обедом не расстанется, и ночью не ляжет спать, пока глаза не станут слипаться.

Он читал так много и усердно, что все книжки, какие были у них в Редькиной, а также и в школе в их селе, чуть не наизусть знал: за последний год он добрался уже до книг, какие были у учителя, и глотал их одну за другой.

Читал он про себя, втихомолку, но многое рассказывал товарищам и своим семейным; иной раз сядут они обедать, Петюшка и заговорит:

"А что вы думаете, что больше -- месяц или звезды?"

Сестры прежде насмешливо встречали такие обращения братишки, иногда они сами на это задавали какой-нибудь смешной вопрос, вроде того:

"А у тебя что больше -- нос или голова?"

"Глупые!.. -- заворчит Петюшка. -- Дело говорят, а им смехи да пересмехи!"

"Какое же это дело, -- скажут девки. -- Известно, месяц больше, разве слепой этого не видит".

"А вон и нет, звезды больше".

И он начнет им рассказывать, что такое месяц, что звезды, какой вид имеет земля, как она вертится. Иногда они просидят за столом часа полтора. Мать в рабочее время сердилась на это, бранилась, но в свободное и сама охотно слушала и только приговаривала, вздыхая:

"Чудны дела!"

И зимою, по вечерам, часто Вихорные засиживались чуть не до петухов и в будни и в праздники, то слушая; что говорит Петюшка, то -- что читает он. Девки много запомнили уж наизусть и стихов и рассказов. Они знали и про "Золотую рыбку", и про "Кавказского пленника", и многое другое и часто рассказывали это подругам. Мать тоже многое, прежде непонятное ей, теперь стала понимать. Она понимала, отчего бывает гроза, почему меняются день и ночь, зима и лето. И все в семье любили Петюшку, уважали, гордились им и хвастались при случае.

Петюшку очень радовало, что семейные слушают его и иногда сами спрашивают его о чем-нибудь, а когда они понимали что-нибудь малопонятное, то радости его не было пределов. Радовался Петюшка, и сам не зная чему. Если бы его спросить: чему тут радоваться, когда узнаешь, почему железо от тепла расширяется, а от холода сжимается, а вода, замерзнув, делается легче, то он не мог бы объяснить. Что тут такое, отчего бы могло чаще биться сердце? Но он, если узнавал что-нибудь ранее ему неизвестное, чувствовал, что сердце у него бьется сильнее и все на свете ему кажется милее, точно он какую дорогую находку нашел. То же он испытывал, когда и другие понимали что-нибудь, как следует, прежде им не понятное. И поэтому ему часто хотелось, чтобы все узнали, что звезды -- солнца, что было время, когда на том месте, где стоит их Редькино, где раскинулись поля и луга, где вздымается верхушками зеленый лес, было морское дно. И пробовал было он разговаривать об этом с товарищами и со взрослыми, но товарищам такие разговоры казались скучными, а взрослым -- может быть, потому, что Петюшка заводил их всегда взволнованным голосом, запинаясь, размахивая руками, -- они казались смешными, и у него из этих разговоров долго ничего не выходило. Неудача втянуть других в то, что Петюшка находил самым хорошим и самым интересным, очень огорчало его. Иногда ему очень тоскливо делалось, когда он вздумает рассказать что-нибудь новенькое, только что им узнанное, а к нему отнесутся или равнодушно, или с насмешкой, он и на людей сердится, а немного спустя, когда обойдется сердце, на себя досада берет. "Знать, я не умею так, говорить, чтобы затянуть всякого". И он долго раздумывал о том, как бы хорошо было, если бы он умел складно и завлекательно говорить, вон как учитель говорит: тогда бы, верно, его больше слушали и больше понимали то, что ему так хотелось сообщить другим.